Три Германии. Воспоминания переводчика и журналиста — страница 10 из 62

али Брюсов, Лозинский, Пастернак, Левик… Десятки благородных имён. В хрущевские времена плодотворно пересеклись два направления — творчества старых мастеров, глубоко знавших зарубежную литературу, и молодых переводчиков, сумевших глубже постичь тонкости иностранных языков. Многие «фотоновцы» стали известными поэтами-переводчиками. Жалею, что не каждую судьбу я сумел проследить, но горше всего, что нынешняя культурная элита не знает переводов Юрия Кирия. Он, безусловно, был самым талантливым «фотоновцем». Его переводами Шекспира на склоне лет успел восхититься Самуил Маршак, но напечатать их тогда не удалось.

24 апреля 1966 г. Москва — Браззавиль. А. Бердников — Е. Бовкуну: Дорогой Женька! Каюсь, я был плохим товарищем и ничего для тебя не сделал. Сейчас только собираюсь выяснять твои дела с Артёмовым (из министерства культуры СССР). О славном литобъединении… Все пишут, и со стихами познакомят, когда приедешь. Платон встал на путь герметизма. Славка пишет пустяки, хотя занимательные и милые. Пустячность собственного творчества возмещает прекрасными переводами. Винсент Шаргунов — в православной поэзии. Я пишу герметическую лирику и пытаюсь выйти на контакт с сегодняшним днём в поэмах, одну из которых тебе посылаю. Ольга говорила, что ты купил. Верлен — это хорошо. Хорошо бы «Цитадель» Экзюпери и философские труды Шардена. Их нет по-русски. С нетерпеньем встретиться и поговорить — Алёша. 21 мая 1966 г. В. Куприянов — Е. Бовкуну: Женя! Живу спонтанно и на пороге великих событий. 30-го у меня развод. В вуз хожу реже. Лучше с литературой. Пробиваюсь мало-помалу. Сборник ГДР будет к осени. Туго с материалом — что переводить. Хлебников, видимо, уедет в ГДР. Лёшка по-прежнему на радио, пишет поэмы. Платон во мгле, Кирий ещё глубже — никаких слухов. Я слышал, что с твоим Хоххутом поступают дурно, что надо было ожидать при бездоговорном переводе. Машинный перевод мне порядком наскучил, мешает заниматься литературой. Как раз сейчас переводы стали идти особенно легко, но времени нет. Медлителен ток вещей. Пока. В. Куприянов.

Вернувшись из Конго, где я больше года проработал переводчиком французского языка, я увиделся с Кирием. Меня разыскала по его просьбе студентка младшего курса, беззаветно и безответно в него влюбленная. Я хотел навестить его вместе с Бердниковым и Кореневским, но она сказала: «Юра болен и хочет видеть только тебя». Он снимал комнату на Остоженке, тогдашней Метростроевской, недалеко от Института и когда я вошёл в квартиру, хозяйка взволнованно взяла меня за локоть: «Он совсем ничего не ест, уговорите его вызвать врача». Кирий лежал на кровати с заострившимися чертами лица и блестящими, слегка воспаленными глазами. «Садись, — приподнялся он. — Я прочитаю тебе новые переводы и кое-что исправленное в прежних». И он прочитал перевод 66-го сонета Шекспира в новой редакции: «Мне фальш постыла. Где ты, смерть, кричу. Я вижу, как бедняк отвергнут всеми, как двери все открыты богачу, как веру чистых растлевает время, как почести бесчестным воздают, как лучшие затравлены насильем, как пустослов позорит честный труд, как сила всюду скована бессильем, как власть искусству затыкает рот, как плут присваивает сан судейский, как верный истине глупцом слывёт и как добро злу служит по-лакейски!» Я пережил сильнейшие эмоции, но мне трудно сейчас передать свой восторг. Позже я сравнивал версию Кирия с шестью переводами признанных мастеров, включая Пастернака, и с десятками дилетантских в Интернете. Перевод Кирия был абсолютно конгениален: максимально точен по смыслу, безукоризненно отточен по технике исполнения и поразительно современен. Мы долго говорили о поэзии, я спросил невзначай: «Объявил голодовку?» Он помолчал и серьезно ответил: «Ты ведь знаешь, со здоровьем у меня не очень. Вот я и решил: стану железобетонным и противоатомным». Вскоре после этого он уехал в свою крымскую станицу Зую, а через какое-то время я стал собираться в первую командировку в Германию, в Кёльн — заместителем редактора журнала «Советский Союз сегодня», выпускавшегося под крышей посольства. След Кирия потерялся. Остались некоторые переводы и замечательный, неповторимый 66-й сонет Шекспира. Сильным поэтом-лириком «Фотона», мастерски владевшим классическими формами стихосложения и несколькими современными языками, начиная с итальянского, был Алёша Бердников, переводивший Петрарку и Павезе. По словам Куприянова, он уехал потом в Канаду к одной из своих поклонниц. Да, у каждого поколения свои таланты. В конце 80-х одна юная выпускница филфака МГУ, приехавшая на стажировку в Мюнхен, прислала мне диск со своим переводом «Фауста». Я долго не удосуживался познакомиться с её работой, но, когда прочитал, восхитился не только смелостью дерзания, но и качеством исполнения. Пастернаку было бы не стыдно подписаться под таким переводом. И всё же досадно, что в целом беднеет язык современников, «обогащаясь» за счёт блатной лексики и иностранных заимствований, порой чудовищных по способам их перенесения в нашу речь. От безграмотности депутатов, менеджеров и торговцев рождаются словесные франкенштейны, слепленные из кусков разноязычной лексики. «Гроссмарт»… голова немецкая, хвост английский. Подобными уродцами до предела насыщен лексикон российских граждан. Должно быть, из-за этого оскудения дикторы и гости телевидения заполняют пустоты бесконечными «ааа», «эээ», «да?», «короче», «круто», «также», процент которых в речевой субстанции просто пугает. Не покарал бы нас Господь за столь кощунственное отношение к собственной речи и не наслал бы на нас новое Вавилонское столпотворение!

Мою дипломную работу, а также переводы некоторых других рассказов и эссе Кафки в том же 64-м передала в редколлегию «Нового мира» во главе с Александром Трифоновичем Твардовским преподавательница французской литературы в Инязе Инна Дмитриевна Шкунаева. Список подготовленных для печати переводов был завизирован заведующим отделом публицистики А. М. Марьямовым. Общая обстановка литературной оттепели, казалось бы, позволяла открывать для советских читателей новые неизвестные или малоизвестные зарубежные имена. Но в то же самое время в СССР обострялась борьба с инакомыслием. Советская партийная номенклатура продолжала травить «либералов и западников» в «Новом мире», и до окончательного разгрома редколлегии, сформированной Твардовским, было уже недалеко. Порой травля приобретала характер гротеска. В феврале 70-го цензура поставила в упрёк журналу цитату из И. С. Тургенева, считавшего, что Россия достаточно сильна, чтобы бояться чужого влияния. Цитату объявили неприменимой в данное время, как будто на цитаты был установлен срок годности. Журнал «Огонёк» тогда же уточнил: в царской России влияние заграницы носило положительный характер (ну, понятно: распространялся марксизм), сегодня же влияние заграницы — это яд буржуазии. «Каждый из нас пишет по велению сердца, а сердца наши принадлежат партии», — разъяснял Нобелевский лауреат Шолохов суть новых отношений между властью и законами художественной правды. В моду входила полуправда. Для переводов произведений Кафки не было места не только в советской литературе, но и в советской периодике. Отмечу, что распространившуюся позже характеристику — «сны-кошмары» не следует превращать в клише, особенно с акцентом на последнем слове. Рассказы Кафки напоминают записи снов, увиденных подсознанием как реальность. Действия его героев иррациональны, но подчиняются логике ощущений, рождённых в реальной действительности. Проекция этих ощущений на ассоциации подсознания усиливает эффект фантастичности: образы, хранимые памятью как не связанные между собой отпечатки реальных проявлений человеческой натуры, оживают и становятся главными участниками новой действительности. Реальное и привидевшееся сливаются в единое целое, но при этом в поведении главных героев Кафки всегда доминирует логика добра.

«Процесс» Кафки я прочитал в оригинале еще в 62-м и навсегда запомнил, как описал он выступление Йозефа К. перед толпой (цитирую по переводу, изданному в Турине с предисловием Георгия Адамовича без указания имени переводчика, даты публикации и ссылок на авторское право): «Теперь он очутился лицом к лицу с толпой. Неужели он неправильно оценил этих людей?… Неужто все они притворялись, а теперь, когда близилась развязка, им притворяться надоело? И какие лица окружали его! Маленькие чёрные глазки шныряли по сторонам, щёки свисали мешками, как у пьяниц, жидкие бороды топорщились; казалось, запустишь в них руку — и покажется, будто только скрючиваешь пальцы впустую, под ними — ничего. А из-под бород — и для К. это было настоящим открытием — просвечивали на воротниках знаки различия… И куда ни кинь глазом — у всех были эти знаки. Значит, все эти люди были заодно, разделение на правых и левых было только кажущимся, а когда К. обернулся, он увидел те же знаки на воротнике следователя». В этой мрачной картине было что-то от советской системы, нечто неуничтожаемое, переходящее из одной жизни в другую. Но хрущёвская оттепель создавала иллюзию возрождения, тени прошлого не казались такими страшными, как сразу после 20-го съезда КПСС. Прозрение снизошло на людей подобно весеннему ливню. Одних он основательно промочил, другим щедро плеснул за шиворот, третьих чуть окропил. Нам — студентам — и этого было достаточно.


2 июня 1968 г. Алжир — Москва. Ю. Никитин — Е. Бовкуну:… Получил, Женя, твоё письмо. Стоила больших трудов «дешифровка». Я приезжаю в начале августа. Тогда и поделимся впечатлениями. В целом всё нормально. Мы живём около гор, в правом углу (на открытке). Всем привет. Пока. Ю. Н. Эту открытку я получил от Юры Никитина, вместе с которым работал переводчиком в Конго. Он был открытым и честным парнем и добрым товарищем, хотя порой и принимал всерьёз мои шутки. В Алжир уехал от той же организации — Гипроводхоза. Несколько лет проработал в этой стране переводчиком сокурсник Толя Ширшиков.


Предложение военкомата. Предлагали и мне. Однажды, когда официальный срок призыва в армию по возрасту уже истёк, я, получив повестку из военкомата, недобросовестно её проигнорировал. И тогда упрямый майор позвонил на работу, в редакцию журнала «За рубежом»: «Евгений Васильевич, неужели вы не получили нашу повестку. Мы вас ждём, хотим присвоить вам очередное звание. Нехорошо. Приходите завтра же. Побеседуем». Голос звучал жёстко, но доброжелательно. Выхода не было. И я явился в названный срок, не испытывая особого волнения, поскольку решил, что звание здесь ни при чём, наверное, будут приглашать на работу. И не ошибся. Майор задавал и задавал вопросы, я отвечал, беседа плавно текла, а потом он неожиданно сказал: «У вас в институте ведь была кафедра военного перевода, так что с военной терминологией вы знакомы. Мы хотим предложить вам работу с очень хорошим окладом — переводчиком на танкодроме в Алжире». У меня отнялся язык, и я пролепетал: «Но как же… срок призыва истёк…» Он улыбнулся: «Как вы наивны. Не знаете, как это делается? Я пишу рапорт: „В связи с особой необходимостью призывается на действительную военную службу офицер запаса… и вписываю вашу фамилию. Рапорт подписывает вышестоящий начальник, и в специальной папке `На утверждение` подаётся минис