тру обороны Гречко. Он подписывает бумагу, и решение становится необратимым“». Я, видимо, побелел, потому что майор сменил строгий тон на отеческий и спросил: «Неужели так не хочется идти в армию?» Я стал объяснять, что окончательно выбрал профессию журналиста, а не переводчика, только что вступил в Союз Журналистов и зарабатываю неплохо, с учётом гонораров. Он сказал: «Ну что же, принесите мне справку о среднемесячной зарплате». И добавил, улыбнувшись: «С учётом гонораров». Я понял — он давал мне шанс. Помчался в бухгалтерию «Правды», которая была общей для всех размещённых в этом здании газет и журналов, и стал умолять выдать мне справку, приплюсовав гонорары за переводы. Девочки удивились, но справку выдали. А поскольку я в то время по распоряжению главного переводил много статей из «Шпигеля» и журнала «Конкрет», сумма получилась приличная. Военком, прочитав справку, опять улыбнулся: «Да, такой оклад для переводчиков у нас не предусмотрен, а КЗОТ не позволяет переводить работника на должность с более низкой зарплатой без особых на то причин». Я до сих пор с благодарностью вспоминаю этого майора.
Самые распространённые: Семёновы, Никитины, Кузнецовы… В старой части Кёльна установлен незатейливый обелиск гражданину Шмитцу, который в другом немецком городе мог бы именоваться Шмидом или Шмидтом, а у нас — Кузнецовым. В телефонной книге Кёльна эта фамилия встречается чаще всего. Согласно легенде, в давние времена, когда мужчины уходили на войну, в нём непременно оставался хромой кузнец Шмитц. Он обладал таким горячим темпераментом и так искусно находил подходы к соломенным вдовушкам, что расплодилось в Кёльне несметное количество Шмитцев. Но вряд ли кто-нибудь из них отметил этот факт в своей родословной. Составлять её человеку с распространённой фамилией, вообще, нелегко. С носителями таких фамилий мне приходилось сталкиваться часто. Среди моих друзей и знакомых было немало Семёновых, Никитиных и Кузнецовых. Валюшка Семёнов был и остался другом со школьных лет. С Борькой Никитиным связаны воспоминания о детских проказах на Ордынке. Жена школьного друга Алла Кузнецова осталась нашей подругой после развода и смерти Генки. Этой красивой женщине с благородной душой многие были благодарны за то, что в трудные годы, работая в Главном аптекоуправлении, она бескорыстно помогала доставать дефицитные лекарства. Мир держится на таких отзывчивых людях. С добрыми чувствами вспоминаю одноклассника моей жены Колю Кузнецова, не раз выручавшего нас, когда возникали трудности с «Аэрофлотом».
С Валерием Никитиным мы учились в Инязе. После окончания института он уехал корреспондентом ТАСС в Лондон, и мне всегда казалось, что именно так должен был выглядеть классический английский лорд. У него на свадьбе я читал «Гороховую балладу», посвящённую молодожёнам. А потом, переходя из «За рубежом» в АПН, чтобы поехать в Германию, я переманил его в журнал, выполнив тем самым условие главного редактора — «найти замену». Повезло не только мне. В редакции Валерия полюбили за исключительную корректность, высокий уровень профессионального мастерства и мягкий юмор. Он ушёл из жизни в 48 лет, я до сих пор вижу его молодым — высоким, изящным, интеллигентным, с покоряющей улыбкой. Оба они — он и его Наташа — остались в нашей памяти идеальной, счастливой парой, какие не часто встречаешь в жизни. Прошло много лет, подросли его дети. Случайно выяснилось: Наташа живёт почти по соседству с нашими близкими родственниками на Юго-Западе Москвы — в Тёплом Стане. И в мае 88-го мы получили от неё такое письмо: Поздравляем, дорогие Женя, Оля и дети с Майскими праздниками! Желаем вам отменного здоровья со всеми земными благами. Ведь конечная цель наших поступков — радости. Но полного счастья нельзя добиться, если свой труд, свою жизнь не отдавать людям. Счастливым в одиночку быть невозможно, а стремиться стать счастливым за счёт других — недостойно, грешно. Мы признательны и благодарны вам за сохранение чувства дружбы, за доброту и внимание, Влада благодарит за тёплое поздравление по случаю её 20-летия, за сохраненное чувство уважения и памяти к её папе — моему Валерию. С Таней Сизиковой состоялось заочное знакомство. Мы действительно с ними соседи по Юго-Западу. И насколько я успела понять, это очень хорошие люди. Этот Божий дар ниспослан только беззаветным и самоотверженным родителям. Обнимаем вас. Никитины — Наташа, Влада, Всеволод.
С Юрой Никитиным, тоже выпускником Иняза, судьба свела нас в Конго. Он настолько блестяще владел французским, что я долго испытывал неловкость, когда мне приходилось переводить в его присутствии: мой французский был гораздо беднее. Он благородно этого не замечал, чем и помог мне «развязать язык», общаясь с конголезцами. Мне импонировала его переводческая манера — держаться с достоинством и тактично, но твёрдо пресекать попытки низенького рыжего начальника Кондратьева вмешиваться в перевод. Особую благодарность судьбе я испытываю за то, что узнал Владлена Кузнецова, старшего товарища по журналистскому ремеслу, человека редкого таланта, душевного благородства и гражданского мужества и его жену, верную и чуткую подругу Светлану. В автобиографической повести Виктора Шкловского «Жили-были» есть такое суждение: «Человек познаёт самого себя, чтобы разговаривать с другими». В беседах с друзьями я учился познавать себя: на совпадении взглядов, противоположности привычек и вкусов, противоречивости собственных и чужих поступков, чтобы не заблудиться в «пыльном лабиринте самоощущения».
Пропавший чемодан. Крылатый фаллос. Прочитав в ноябре 75-го года курс лекций по химии студентам Гаванского университета, моя жена настолько торопилась увидеть всех нас, что опередила свой чемодан на целый месяц. В Гаване ей вручили квитанцию на несуществующий багаж, а её чемодан от участия в полете устранился, оставшись лежать в кубинском аэропорту, откуда его сразу же отправили на склад невостребованных вещей. Скорее всего, свидание их в Москве не состоялось бы, если бы не мои друзья по институту Юра Куницын и Володя Щеглов, работавшие в Шереметьево (Юра в «Аэрофлоте», Володя на таможне). Не хотелось обременять их дополнительными служебными заботами, но официальный запрос долго оставался без ответа, и тогда кто-то из них снял трубку, чтобы позвонить в Гавану. Настойчивое пожелание «поискать» тут же увенчалось успехом. Это был второй случай, когда однокашники выручили нас в трудную минуту. Первый раз они помогли нам при возвращении из Браззавиля. Я вёз тогда в огромном фанерном ящике столько сувениров из слоновой кости, красного и чёрного дерева, что на границе могли возникнуть неприятные вопросы. Ящик пропустили «по-свойски». Три четверти всех шедевров конголезских мастеров были раздарены в течение нескольких месяцев. Славке Куприянову достался крылатый фаллос из красного дерева, напоминавший очертаниями ТУ-104. Но прожил он недолго: возмущённая Славкина бабушка выбросила неприличный предмет в окошко.
Сто холмов Сазхаломбатты. Мы жили, как все. Инерция профессий отбрасывала нас от родных домов и друг от друга — в Конго и Германию, Венгрию и Швецию, Америку и Австралию. Но вопреки неумолимым законам физики, судьбы наши соединялись и пересекались вновь и вновь — магнитные силы взаимной симпатии оказывались сильнее. Когда мы впервые собрались в Венгрию, шёл август 69-го, но вторжение войск Варшавского договора в соседнюю Чехословакию было ещё впереди. Я работал литсотрудником в «За рубежом», и когда из Будапешта пришло приглашение от наших друзей — Золи (Золтана) и Галки Балогов, Краминов, недовольный работой редактора отдела Иорданского, ворчливо бросил: «Работать некому. Поездку отменить или перенести». У меня на руках уже были билеты. Я молча вышел, решив ослушаться, будь что будет. Дома мы собрали чемоданы и заказали такси, а перед самым выходом позвонил коллега, обозреватель по странам Африки, мой старший товарищ и непосредственный начальник Лёня Афонин: «Данила передумал. Можешь ехать». В Венгрии мы наслаждались прогулками. Венгерские деревни, где каждый дворик выглядел как небольшое ухоженное поместье. Величавый, двухъярусный Будапешт, равновеликий Стокгольму и Вене своей монументальностью. Мишкольц и Эстергом, костёлы и музеи, чардаш и ни с чем не сравнимая венгерская уха — холасли, сутолока на улице Ваци… Когда мы вышли из католического храма в Эстергоме на берег Дуная, Золи сказал: «Моста нет. Но навести его ничего не стоит. Говорят, уже всё готово». Вторжение произошло через две недели. А тогда, оценив достоинства столицы, мы отправились в городок «ста холмов» — Сазхаломбатту, где Золи работал инженером на нефтекомбинате. Он был прирождённым экскурсоводом и знатоком отечественной истории. Не скажу, что я запомнил все факты венгерской истории, из которых он складывал интересную мозаику, но, вдохновлённый его рассказами, на второй же день пребывания в Сазхаломбатте, отправился на берег Дуная, где некогда проходила дорога римлян, и, покопавшись в рыхлой земле, неожиданно даже для него, нашёл половинку римского кирпича с литерой «L». Позже мы приезжали к Балогам погостить уже из Бонна.
Колхозная пл. — «Юго-Запад». Бывают дома-крепости, в которых чувствуешь себя не столько уютно, сколько надёжно. И тогда появляется страх, что тебя вытащат из этой раковины, оставив беззащитным под ветрами и стужей людского непонимания или вражды. Бывают тёплые гнёздышки на двоих, где поселяется вечный холод, как только исчезает один из постояльцев. Бывают дома — проходные дворы, где случайные посетители, едва познакомившись с хозяевами, пропадают надолго, если не навсегда, не оставляя о себе никакой памяти, и где хозяева забывают о гостях, как только они уйдут. Бывают дома-музеи, куда люди заходят на что-то посмотреть, и где вряд ли возникнет атмосфера непринуждённости и сопереживания, потому что чужие проблемы воспринимаются как чужие. А бывают дома, привлекающие не разносолами и не утварью, но ощущением особого радушия, обращённого ко всем входящим. Таким был для меня в школьные годы дом Лёвушки Черныха, где входящих привечала его мама Зоя Сергеевна. Она собирала открытки с цветами, и я из каждой поездки привозил ей новинки, которым она шумно радовалась, как ребёнок. Такими домами были для нас и наших друзей «Колхозная» (тесная квартирка в Панкратьевском переулке) и «Юго-Запад» (квартира на Улице 26 Бакинских комиссаров), где «старейшины» — тесть и тёща — искренне радовались гостям. На севере Германии сохранился священный камень Упсталбум, у которого собирались древние фризы для принятия принципиальных решений. Не берусь сказать, сколько весёлых и грустных историй выслушали Павел Николаевич и Олимпиада Васильевна, но многие решения принимались нами и нашими друзьями в их присутствии. Двухэтажный дом в Панкратьевском давно сломали. Неизвестно, сколько лет простоит дом на Юго-Западе, но люди, которые в них жили и воспитывали детей, рождались и выходили замуж, отмечали дни рождения и поминки, никогда не станут бездомными, потому что Отчий дом — это они сами.