Три Германии. Воспоминания переводчика и журналиста — страница 12 из 62

Трудолюбие. Изгнание и переселение. Синяя птица. До переезда деда Георгия в Ялту, где родился мой отец, бовкуновское древо, посаженное на Полтавщине, ветвилось пышно, но рассказы папы и бабушки о доялтинском периоде запомнились эпизодично, хотя и они говорят о многом. Главной причиной первоначальных поисков себя и своей «синей птицы» послужило изгнание — решение суровых ревнителей корпоративной морали изгнать парубка Ивана из Запорожской Сечи за «связь» с гречанкой. Волею судьбы став пахарем, трудился он, как и все предки отца, включая родных и двоюродных братьев бабушки Поли, исключительно прилежно и почитал семейные традиции. Гоже ко всякому ремеслу и плодовито племя родственников тестя и тёщи Сизиковых. Были в роду у них и старательные земледельцы и коневоды, разводившие племенных рысаков, булочники и печатники, купцы и корабельные механики. Но и они познали нужды скитаний. Родители тёщи Олимпиады Васильевны (в девичестве Шимарёвой) в гражданскую бежали с Украины от голода и бандитов и оказались в Москве, найдя пристанище в деревянном домике у Даниловского рынка. Корни же Сизиковых как будто в Рузе. Но если принять во внимание происхождение имён и прозвищ, то дальние предки их жили в районе Пензы. Жители этой области издавна употребляли глагол «сизить» в значении «убегать, искать убежище, спасаясь от преследований». Изгнанниками и переселенцами, подобно предкам Бовкунов и Сизиковых были зачинатели родословной свояка — Владимира Александровича Павшука, ядерного физика, мужа Танечки Сизиковой. Отец его, будущий офицер Красной Армии родился в Люблинском уезде Варшавской губернии, т. е. на территории нынешней Польши. Как и многие жившие там украинцы, Павшуки тоже снимались с насиженных мест, гонимые лишениями и войной. Своенравной госпоже-судьбе было угодно забросить скитальцев в ту же Пензу. Уходя от преследований и лишений, переселенцы приносили в Россию Труд и Знания, деятельно участвуя в создании её благополучия.

Тёщины котлетки. Люди сотканы из привычек. Человек без привычек — гипсовый слепок абстрактной фигуры, не имеющей ни лица, ни характера. Сочетание характерных привычек создаёт индивидуальность, а повторяемость их закладывает традиции. Дурные привычки справедливо осуждаются, но, к сожалению, у нас вызывают раздражение инстинктивные действия старших, которые с рождения заботятся о нас: не отпускают из дому голодными, а в холодную погоду — без головного убора. В отношениях близких людей неизбежен элемент принуждения: когда заставляют плотно поесть перед дальней дорогой, надеть шапку, чтобы не простудиться, или, когда соблюдают традицию. Например, когда в грузинской семье хозяйка не садится за стол с гостями. Но разве можно забыть, с каким поклонением грузины относятся к матери, вообще к женщине. «Ваше величество, женщина!» — пел Окуджава. Папа, любивший с детства крепкий чай с молоком, всякий раз предлагал, когда мы садились чаёвничать: «Добавь молока, вкуснее будет!» — «Спасибо, папочка, я не люблю». С возрастом привычки меняются. Теперь иногда я разбавляю чай сливками, как делают это англичане и восточные фризы, и нахожу это вкусным. Привычки и реакция на них становятся семейным ритуалом, и беден дом, живущий без них. Олины родители плотно кормили нас перед тем, как мы уезжали на их дачу в Покровку, тесть непременно спрашивал: «Женя, ты заправился?» Как-то я невпопад ответил: «Конечно, Павел Николаевич, залил полный бак» и не сразу понял, почему все засмеялись. Но как же становится уютно и тепло, когда возникает семейная традиция, хотя бы и самая скромная. А после воскресной лыжной прогулки я торопился на Колхозную или на Юго-Запад, к любимой тёще, которая готовила по такому случаю вкуснейшие картофельные котлетки с грибной подливкой. Сложилась традиция — посидеть за столом с близкими людьми, ощущая приятную усталость, внимание и заботу, и поделиться впечатлениями. Детям порой не хватает смирения и выдержки терпимо отнестись к родительской заботе: «Сам знаю. Не маленький!» А старенькая мама начинает что-то бормотать, оправдываясь за слова, произнесённые по привычке. Лично у меня от матери секретов не было. Я, конечно, не посвящал её в чужие тайны, но моя собственная жизнь была для неё открытой книгой. Молодость доверчива, и многих детей чужое прошлое интересует больше, чем прошлое собственных родителей. Меня до сих пор гложет раскаяние. Ведь я не записал всего, о чём рассказывала бабушка, не обо всём расспросил отца, не все вопросы задал матери.

В доме Сизиковых, куда я вошёл, имея представления о гражданских и христианских нормах этики, с большой буквы писали принцип «Жить по совести». Он никого не выделял в категорию привилегированных, которым дозволяется всё. Но никто и не претендовал на повышенное внимание к своей особе. Связанные отношениями родства и дружбы, мы были в равной мере друг другу интересны. Я приносил из «За рубежом» «белый ТАСС» — информацию для служебного пользования, и пачку растаскивали по листочкам, чтобы коллективно обсудить прочитанное. Заглядывали на Огонёк Чеховы или Лапшовы, и общий разговор приобретал иное направление. Свояченицу навещала Ира Алексина, жену — Галка Ямпольская, и разговор опять становился общим. Тесть и тёща не оставляли нас наедине с друзьями, да и выйти-то им, собственно было некуда.

«Рижская». Квартирный вопрос. Получить квартиру в советское время было Чудом Света. Государственные квартиры редко доставались тем, кто нуждался в них острее всего. Предоставление квартиры нуждающимся подчинённым во многих учреждениях превращалось в акт королевской милости. Мы с женой были «очередниками» и, когда я твёрдо решил уйти из журнала, Краминов в обычной своей ворчливой манере сказал: «Зачем уходите? Разве не хотите улучшить материальное положение и жилищные условия у нас? Обещаю вам обозревателя и квартиру». Заявление моё он подписал, как бы про себя заметив: «Ну, что же, если они хотят получить незрелого работника… пожалуйста». Но когда после «отходной», я зашёл к нему окончательно попрощаться, он почему-то растрогался и подарил мне с автографом свою только что вышедшую книгу. Квартирный вопрос оставался нерешённым, и способы его решить, конечно, были. Приятель, чинивший мне машину, сказал: «Ты что с луны свалился? Надо на лапу дать. Есть у меня один кадр в исполкоме. Хочешь, сходим, посмотришь, как это делается». Лишних денег у нас с женой не было, но посмотреть, «как это делается», я захотел. В исполкоме мы без очереди вошли в кабинет, хозяйка которого, окольцованная дама лет сорока с немым вопросом уставилась на нас обоих. Приятель по-свойски сказал ей, представляя меня: «Рекомендую — журналист Евгений Васильевич, — „член профсоюза“!» Эпитет «член профсоюза» в данном случае означал: «согласен дать на лапу». Дама любезно записала мои данные, рекомендовала «заходить». Но «заходить» к ней мне было не с чем. Выручил нас Герка (Герман Михайлович) Плотников, друг Валюшки Семёнова по училищу, работавший инструктором в райкоме партии. Он не нарушил ради нас закон, не злоупотребил служебным положением. Просто помог правильно составить нужную бумагу и включил нас в нужный список, чтобы не загнали куда-нибудь на окраину. Так у нас появилась «Рижская» — двухкомнатная квартира на Большой Переяславской, рядом с Рижским вокзалом. Она и осталась для меня добрым знаком появления любимого сына, первым, но не единственным местом, где мы отпраздновали его первый день рождения, для чего в столе заказов рядом с Елисеевским магазином я приобрёл «набор» — два ящика джина «Бифитер» и два кило гречки. Первый ящик мы постепенно распили в редакции, второй — дома. Много родных и друзей побывало у нас на Рижской. Кое-кто жил там в наше отсутствие. На Рижской дети нас радовали, и мы сурово не наказывали их, хотя и ругали иногда за шалости. Поэтому годы спустя меня огорчило их признание, что они меня боялись и не признавались, что выливали в унитаз суп, а вместо этого ели тайком купленное мороженое. Не могу простить себе слёзы Ивана, когда мы — счастливые родители, гуляя с ним — двухлетним — по Ботаническому саду на Проспекте мира и будучи ослеплены внезапной вспышкой тщеславия и дури, подвергли его жестокому испытанию: оставили стоять на перекрёстке двух дорожек, а сами отошли в стороны на равное расстояние и стали звать его к себе: к кому он пойдёт? Он ни к кому не пошёл и заплакал. Вспоминая об этом со жгучим стыдом, до сих пор ощущаю в горле противный комок.

Покровка-Морковка. Слово «дача» с детства ассоциировалось у меня с системой распределения благ. К тому же виденные прежде дачи не нравились как некий общественный стандарт симметрии, полезности и дисциплины. Но от участка, где с удовольствием хлопотали тесть и тёща, я пришёл в восторг. Не дача, а кусок огороженной природы, ассиметричный и располагающий к трудовым инициативам без ограничения, а потому притягательно уютный. Дополнительную радость я испытал оттого, что неподалёку находилась дача родителей моего друга-«зарубежовца» Лёвы Боброва. Покровка. Она привлекала огромным количеством полезных и бесполезных занятий — рыть канавки, расколачивать и заколачивать оконные рамы, чинить калитку. А когда я принёс и посадил у забора на просеке два крошечных сросшихся деревца — сосну и ёлку, мне окончательно стало ясно — это не дача, это Покровка. Уверен, что тесть испытывал к этому уголку природы куда более сильные положительные эмоции, ведь он вырастил из своего Гадкого Утенка прекрасного Лебедя. Родной брат едва не отнял у него это счастье, прогнав с участка. И если бы не жена и дочери, не близкие родные, не чуткие соседи и друзья, общими усилиями добившиеся справедливости, произошла бы трагедия. Дачный участок сменил место. Покровка осталась. И все прежние поклонники её сохранили ей верность. Для нас это был целый мир, океан ощущений, способный материализовать их в живые образы, только без жутковатой мистики, а совершенно обыденно. Мой школьный друг Юра Тихонов (впоследствии — учёный-химик, участвовавший в разработках искусственного инсулина) имел тогда неплохие навыки по плотницкой части и помогал нам обустраивать мансарду, а маленький Иван самостоятельно проложил участок дорожки, ворочая тяжёлые плиты. Когда плиты кончились, я сколотил деревянную раму, и он помогал заливать туда цемент для новых плит. А потом он же смастерил остроумную ловушку для куницы, в которую ночью попалась кошка Динка. Сцена в электричке, переполнившая меня радостями отцовства. Я говорю, подражая голосу кондуктора: «Следующая станция — Морковка». А он счастливо смеётся и повторяет с расстановкой: «Танция Маковка». Всё это и многое другое и было моим Солярисом, моей Покровкой. Для родителей дети их всегда остаются маленькими. Эта формула любви к своему потомству не совсем точна. Думая о сыне, я не ограничиваю себя воспоминаниями о собственной молодости, когда для нашего первенца «деревья были большими». Я давно уже понял, что люблю в нём не матрицу своих предков, а совершенно уникальное, необычайно близкое и дорогое существо, с неповторимыми, но хорошо узнаваемыми чертами внешности и характера, явленное Создателем в знак особой к нам расположенности. Мой драгоценный, неповторимый Вашка, с бесчисленными вариантами ласковых прозвищ! Вот я ношу его по комнате, когда он мучается животиком, и эта боль становится моей болью. А вот, в Загорянке он прибегает с огорода сообщить что дедушку покусали пчёлы. И вместо того, чтобы посочувствовать дедушке, все радостно смеются, глядя на малыша. Он привыкает к маленьк