перь пойдёт на бреющем, поэтому по моей команде вываливаемся из машины и откатываемся от дороги как можно дальше». Машина превратилась в решето, «мессер» улетел, а они, отлежавшись в траве до темноты, отправились в часть пешком. Я много раз спрашивал папу: «Но как ты узнавал нужный момент?» Он пожимал плечами: «Интуиция. Наверное, это у нас семейное». Моя жизнь, к счастью, не была насыщена столь драматичными обстоятельствами, но ощущения, носившие характер внутреннего предупреждения, я испытывал неоднократно. В транспорте или на улице я ловил внимательный взгляд в спину и, обернувшись, замечал карманника, который, осторожно озираясь, «пас» очередную рассеянную женщину с полураскрытой сумочкой. «Чужой взгляд», в том числе в спину, я ощущал всегда, но приучил себя не оборачиваться. Осторожность при возникновении новых контактов тоже, очевидно, передалась мне от отца. А привычку наблюдать за поведением окружающих я стал вырабатывать в себе ещё с тех пор, когда мечтал поступить в литературный институт. «Инженером человеческих душ» стать не собирался, но с увлечением читал книги по психологии, чтобы понять причины некоторых поступков окружающих. При этом любил коллективы единомышленников, но не любил демонстрации и митинги, обожал тишину библиотек, но терпеть не мог грохота дискотек. А практика походов по калужским лесам и карельской тайге с получением значка «Турист СССР» I степени приучила меня хорошо ориентироваться, что не раз пригождалось в жизни. Я хорошо запоминал расположение зданий в незнакомом районе и характерные приметы природы в новой местности. В Корекозево это помогло мне найти иголку в стоге сена. Мы поехали за лесной малиной, оставили машину на опушке рядом с дорогой и углубились в лес, бродили по просекам, но потом разделились: жена с детьми осталась в редком подлеске, а я ушёл в одиночное плавание. По грибы, разумеется. Блуждал по чаще не менее двух часов, приседал, нагибался, перелезал через упавшие стволы. Грибное счастье не улыбалось. Вернулся к своим. Малины у нас было много. Пошли к машине. Я уверенно полез за ключом в верхний карман рубашки. Ключа не было. Выпал. Но где? Я сказал: «Пойду. Попробую найти». Положил в тот же карман ключи от дома и стал мысленно восстанавливать запутанный маршрут: ходил, приседал, нагибался, пятился. Увидел наклонившуюся ветку орешника и вспомнил, что поднимал её, чтобы срезать небольшой подберёзовик. Нагнулся. Ключи выпали из кармана и… воссоединились с поблёскивавшим в траве ключом от машины. А в Германии, возвращаясь ночью из Мюнхена в Бонн под проливным дождём, мы заехали в какую-то глушь, где не было никаких указателей. Я напрягся: «Мне кажется, нужно ехать туда». Жена как всегда, настаивала на противоположном направлении. Вскоре мы выехали на нужный автобан. Не исключено, что это была случайность. Но интуиция интуицией, а предвидеть, что может с ними случиться, не могут даже экстрасенсы.
В начале 80-х на одном из приёмов в московском посольстве ФРГ, где по залу неприкаянно бродил с бокалом шампанского Андрей Вознесенский, с которым я, к сожалению, не успел заговорить, меня познакомили с Джуной. Она раздавала фотографии, одну подарила и мне, даже с надписью. Когда я принёс этот сувенир домой, сын счёл его антихристианским. Я расстался с фотографией, хотя и не видел в деятельности Джуны признаков службы Антихристу. Неожиданными исцелениями и прочими чудесами полнятся церковные летописи и рассказы реальных и мнимых очевидцев. Мама рассказывала: до войны, собираясь выехать на автобусе из Фороса в Ялту, когда пассажиры торопились занять места, она с улицы «увидела» в автобусе свою недавно погибшую подругу, которая делала ей один и тот же знак рукой — «Не садись! Не садись!» Она пропустила очередь, а вечером узнала: автобус разбился у Байдарских ворот. Допускаю, что моя впечатлительная мама могла «увидеть» подругу, наслушавшись рассказов курортников. Но ведь необычное всегда рядом. В том числе и с нами. Сам я чудес не видел и в чудеса не верил, особенно в те, которые демонстрировали по телевидению Чумак и Кашпировский, хотя в других ситуациях странные ощущения испытывал неоднократно. В Германии меня исцелял от сильнейшей головной боли русский врач-кардиолог Юрий Викторович Зайденварг, изучавший японский рэйки и систему Микао Усури, в Сиэтле избавила от сильнейших почечных колик Ульяна — дочь нашей общей подруги, певицы Большого театра Люси Третьяковой. Я закрывал глаза и отчётливо видел называвшиеся ею цветные узоры. С известной осторожностью относился я к прожектёрам и к их прожектам. Прожектёры в обыденной жизни — люди безобидные. Такой была отчасти моя мама, мечтавшая жить в замке на берегу моря. Интересный тип прожектёра-предпринимателя в России описал в романе «Василий Тёркин» Пётр Дмитриевич Боборыкин. Отсылаю к этому интереснейшему сочинению. Но есть категория «мечтателей», придумывающих несбыточные затеи не для себя, а для других. Они встречались мне как в России, так и в Германии. Один такой прожектёр долго докучал мне пустяковыми изобретениями, навязывал своё общество, пытаясь вызвать меня на откровенность, хотя откровенничал я только с друзьями. Я по привычке отвечал на вопросы дурью, поскольку Иудушки Головлёвы мне попадались и прежде, но всё не решался его отвадить, терпел как безобидного Бальзаминова. И он раскрыл свою суть «типичной» шуткой, на бытовой вопрос со смешком ответил: «За такую информацию полагается особая плата!» Я сопоставил шутку с другими оговорками и странными ощущениями в его присутствии, всё сошлось. Так шутят провокаторы и стукачи, для которых стало правилом жизни получать мзду за свои донесения. Скоро догадка подтвердилась. Впрочем, не думаю, что этот Порфирий Владимирович много на мне заработал. Имени не называю, поскольку это было бы доносительством, для меня неприемлемым. Пусть и дальше ползает в скользких лабиринтах своего пресмыкательства.
Ответственность отцов. «Двумя естественными связями привязан человек к земле: он любит ту жизнь, которую получил от прежнего мира, и ту жизнь, которую он сам даёт миру будущему после него, и эту последнюю — больше первой. Он привязан к дому отца своего, но еще больше — к сынам своего дома». Прочитав в студенческие годы это рассуждение Вл. Соловьёва, я сформулировал для себя основной нравственный принцип отцовства: отец должен любить своих детей ещё до того, как они появятся на свет. Только этим и оправдана любовь человека к жизни. И не в том ли состоит психологическая основа конфликта отцов и детей, что молодые мужчины, еще не ставшие отцами, пытаются оспорить божественную истину любви к жизни после себя! Разносторонне одарённому богослову Павлу Флоренскому, которого я особенно ценю за его поэтическую прозорливость и талант которого распространялся на столь обширные сферы человеческого опыта, как философия, лингвистика, психология, физика и математика, дарована была способность проникать в суть вещей и постигать многие тайны божественного откровения. Изучая сложные отношения между человеком, Богом и природой, он посвятил отдельное исследование любви и дружбе. Объединив телесную любовь, родовую привязанность, уважение и приязнь в единое понятие «любви-дружбы», Флоренский определил это состояние как взаимное проникновение или внутреннюю близость личностей, которая облегчает нам процесс самопознания. В справедливости этого суждения я убеждался, общаясь с родителями моих друзей. Узнавая друга тем ближе, чем больше времени я проводил в беседах с его отцом или матерью, я начинал лучше разбираться и в собственных ощущениях. Никогда не отказывался посидеть за столом со старшими, слушая рассказы о прошлом. Помимо общего интереса к фактам и оценкам, с которыми невозможно было познакомиться, просиживая в библиотеках, мною руководило желание понять те поступки сверстников, которые объяснялись характером их отношений с родителями. На мое счастье родители моих близких друзей в то время еще не стали бабушками и дедушками. Воспоминая их были свежи и ярки. Жаль, что, надеясь на память, я не записывал их хотя бы задним числом.
Корекозево. Интуитивная практичность побуждала людей строить города вдоль рек, а деревни — вдоль дорог. Так поступали древние германцы и точно также поступили безымянные строители, пользовавшиеся трактом Калуга-Перемышль. Название новому селу они дали странное — Корекозево. В. И. Даль, изучавший говоры крестьян Калужской губернии, обратил внимание на слово «корек», означавшее корягу или кривое дерево. В калужских лесах таких деревьев видимо-невидимо. И первые строители, наверное, часто ругали неровные брёвна, принесённые из леса. Одно слово — криволесье. Возможно, так и родилось название Корекозево. Блага цивилизации лишь на время привязывают нас к городам. Вот почему, выйдя на пенсию, большинство пожилых людей с городскими профессиями устремляются на дачные участки и в деревни. Зов предков, обрабатывавших пашню «бовкуном», т. е. с одним волом, я ощутил в себе с ранних лет и очень любил бывать в деревнях. Но папу не мог представить себе в роли крестьянина, хотя на Ордынке он с удовольствием возился в палисаднике. Впервые услыхав про Корекозево, где папа стал проводить большую часть года, я превентивно обрадовался, а вскоре полюбил эту деревню как родной уголок. Она продлила папе жизнь после инфаркта, сделав её даже ещё более полновесной. Мне нравилось всё: старосветские домишки, вытянувшиеся одинаковыми кубиками вдоль шоссе на четыре километра, необыкновенное разнотравье с редкими луговыми растениями, песчаные отмели на Оке и живописная речушка Желовка с юркими вьюнами, которая и сама подобно вьюну скользила зигзагами через редкий лес; душистый мёд, плантации польских грибов (на местном наречии — «глухих»); маслята в сосняке, зеленушки, которые мы с папой выкапывали прямо на лесной дороге. А ведь у местных жителей были основания считать деревню Богом забытой. После того, как большевики раскулачили чуть ли не всех крестьян в округе и спалили монастырь, наступили для деревни трудные времена. Даже дожди обходили её стороной, а какой урожай без воды на песчаной почве! От пожаров, неурожаев и людской бестолковщины медленно вырождалась земля. Корекозево наполнило нашу жизнь многими событиями и случайностями. Однажды мы с папой собрались по грибы. Отъехав на «Волге» от ворот метров на 200, я остановился рядом с грузовиком: в кузове красовались отборные яблоки. Сторговался с шофёром и побежал за ведром, а когда вернулся, возле нас притормозил милицейский «газик», и плотный мужчина принялся строго допрашивать папу, который за всю свою жизнь не допустил ни одного правонарушения. Он и меня привлёк к ответу. «Вы покупаете ворованные яблоки, их везут на переработку на винный завод». У папы документов при себе не было. Я предъявил журналистское удостоверение, и милиционер неожиданно смягчился. «Москвичи? Вам так необходимы яблоки? Это же падалица!» «А почему бы нет! Посмотрите, какие это яблоки! Я таких даже на рынке давно не видел». «Ну, это поправимо, — рассмеялся представитель закона. — Сейчас напишу вам адресок совхоза. Отсюда — километров 15. По госцене, по 22 копейки купите, сколько пожелаете. Прямо с дерева». Мы так и сделали. Жёлто-красная антоновка, анис-апорт и другие редкие сорта заполнили багажник до отказа. С заведующим РУВД Перемышля Борис