овым мы стали добрыми знакомыми. Позже он иногда заезжал к папе попить чайку, а меня как-то пригласил в Калужский обком партии прочитать лекцию о Германии, что стало для меня делом интересным и привычным после того, как работавший во Всесоюзном обществе «Знание» мой друг Юра Долетов (Юрий Константинович) уговорил меня на внештатное сотрудничество. Он получал заявки от обкомов партии, и я охотно рассказывал жителям «глубинки» о том, как живут немцы, но при этом и сам многое узнавал. В Мурманске директор рыбного комбината и депутат Верховного Совета сокрушался, например, что заготовители для увеличения веса готовой продукции «пересаливают» рыбу. Хотя такие поездки радовали и приятными новостями. А, бывая в Перемышле, я непременно заглядывал к Борисову, выслушивая интересные рассказы из местной уголовной хроники. Картина происшествий одной деревни мало чем отличается от другой. Утонул тракторист вместе с трактором, паводок снёс деревянный мост, ворюга-пропойца отравил собаку у одинокой женщины, разбился пьяный мотоциклист, врезавшись на повороте в фонарный столб. На берегу Оки, где огромный нюф наших друзей Чеховых Авка «спасал» детей, забираясь к ним на спину, мне удалось действительно спасти деревенскую девочку. Дно у Оки было коварным, течение — мощным, и на мелководье девчушка провалилась в глубокую яму, стала тонуть, а родители и старшие братья сидели, окаменев — не умели плавать. Я вытащил её совершенно обессиленную. Все эти факты осели в ячейках памяти. Но наше Корекозево не нуждается в хронологии, потому что память о нём не подвластна времени и дороги нам не столько события, сколько лица, улыбки, добрые слова и поступки близких людей.
Москва — Корекозево — Чеховы — Стокгольм. Одна из любимейших фотографий нашего семейного архива — «Встреча победителей» на погребе в Корекозево. Она запечатлела те времена, когда родители наши были живы, а дети — маленькими. Нас, как всегда много: папа, мы с женой и детьми, свояк и свояченица со своим детским штатом, наши друзья Саша и Ира Чеховы с тем же комплектом и Сашина мама Юлия Георгиевна. Незадолго до этого они купили старенький домик на окраине деревни, дополнительно осчастливив нас своим присутствием. Чеховы вошли в нашу жизнь изящно и легко, лишний раз доказав тезис о «тесноте мира». Когда сёстры Сизиковы (жена и свояченица) познакомились с Сашей на Селигере, выяснилось, что он знает меня по институту. В то время нашим Отчим домом была тесная квартирка на Колхозной площади. На очередные родственно-дружественные посиделки Саша пришёл с Ирой Виниери, и они всем «показались». Оба высокие, стройные, красивые. Саша с его неподражаемой ироничностью высоким лбом напомнил мне портреты Достоевского, длинноногая Ира — принцессу из Бременских музыкантов. Мягкие черты лица, мелодичный тембр голоса, живая интеллигентная речь. «Какие приятные молодые люди», — оценила любимая тёща Олимпиада Васильевна. Она была немного наивной и многое воспринимала всерьёз, но в людях разбиралась великолепно, тонко чувствовала порядочность и красоту человеческого духа. Настырных и лицемерных не одобряла. Чеховых она с удовольствием приняла в круг наших друзей. Возвращаясь к прошлому, я не могу представить себе тогдашнюю жизнь без Чеховых и их друзей — Турчинских и Ремезовых. Наверное, одним из критериев ценности наших товарищей служит отношение к их друзьям, которые тоже становятся тебе не безразличны, и отношения, с которыми часто перерастают в дружеские. С самовлюблёнными эгоцентриками такое не случается. По той же причине я сразу полюбил младших Чеховых. Рассудительный Игоряха подкупал добротой и обстоятельностью, Зоенька-Зока — искренностью восприятия. Однажды, когда мы были в гостях у Чеховых на улице Усиевича, мне доверили рассказать сказочку Зоке, никак не желавшей засыпать. Я принялся сочинять на ходу что-то о жизни на далёких планетах и настолько увлёкся, что почти усыпил сам себя. Меня разбудил нетерпеливый возглас: «Ну что же ты? Что было дальше?» Глаза её горели в полумраке живым интересом. Чеховские дети состоялись: Игоряха стал внимательным исследователем и полиглотом, Зоя — чутким психологом, умной, красивой девушкой, похожей на Элизабет Тейлор в ранней молодости. Но в те далёкие годы, когда Саша закончил отделение машинного перевода в Инязе, у него возникли трудности с работой: из-за эмиграции в Америку по еврейской линии руководителя его диссертации. Идеологи брежневского застоя возродили охоту на ведьм. Работы не было. Способности, квалификация и полученные знания оказались невостребованными. И когда Саша сказал, что они решили уехать в Швецию, придумав рискованный способ легального перемещения за рубеж, для меня это стало неожиданностью. Я понимал: там им будет лучше, но переживал предстоявшую разлуку, будучи абсолютно уверен, что ходить в байдарочные походы нам больше не суждено. И, конечно, я не мог себе представить, что годы спустя мы навестим Сашу и Иру в Стокгольме, что я поплыву на байдарке по шведскому озеру и с удивительной остротой вновь переживу ощущение единства природы и интеллекта, когда-то испытанное в походе по Жиздре с финальным заплывом в Корекозево. С неумолимостью течёт река времени, предупреждая нас, чтобы мы не пытались войти в неё дважды. Но мы не оставляем попыток и делаем это с помощью воспоминаний. Вот мы стоим в Москве перед дверью Чеховых с металлической табличкой Сашиного отца «Берлин-Чертов». А вот в Корекозево мой папа угощает Юлию Георгиевну чаем и пирогом с черникой. Вот мы встречаем на Боннском вокзале Игоряху с высоким рюкзаком, он заехал к нам по пути из Рима. Стокгольм: Саша рассказывает нам о своей работе переводчика-синхрониста, вынимая пинцетом клеща из шерсти Фабиана. Мы сидим с Иришкой в кафе на одной из улочек Гамла Стана или восторгаемся фьордами на борту прогулочной яхты. В тёплый полдень приходим на кладбище — положить цветы на могилу Юлии Георгиевны. А вот мы катаемся с Иришкой и с Милочкой Башкиной по заливу Перта в Австралии. Саша приезжает к нам в Москву, на улицу Удальцова с Турчинскими, которых мы не видели целую вечность. И всё это наша жизнь с её большими и маленькими радостям. Всякое происходит с нами по мере приближения роковой черты времен. Но что бы ни происходило с нашими Чеховыми, в далёком Стокгольме на видном месте стоит корекозевская фотография. И пусть помнят обо всём этом наши дети.
Мне дороги образы других отцов: тестя Павла Николаевича Сизикова, отцов школьных друзей: Анатолия Михайловича Черныха, водителя межгородского автобуса, человека вдумчивого и начитанного, и отца Эдяши Шилова, циркового трубача, достававшего нам контрамарки. Достоинства своих и чужих родителей пробуждали во мне именно те ощущения духовной близости, о которой размышлял Флоренский. Отцовская ответственность — это высшее проявление мужской любви к детям, порождающая любовь к отцам. Биологическая связь при этом необязательна; Эдяшу усыновили, взяв из детдома. В моей жизни были и другие старшие мужчины, к которым я испытывал величайшее уважение. Много лет моим старшим другом был Михаил Гаврилович Сажин, рядовой сотрудник Внешторга, с которым я познакомился в 1957 году на теплоходе «Некрасов», когда мы плыли по Днепру из Киева в Очаков. Я в то время работал электромонтажником в останкинском НИИ и зализывал раны от неразделенной любви, а он поехал отдохнуть вместе с сыном, которому исполнилось 13 и который не отходил от меня. С ним после этого я больше не виделся, а Михаил Гаврилович на протяжении нескольких лет, примерно до середины моей учебы в институте, регулярно звонил мне и оставлял дефицитные в то время календари, записные книжки и ручки, которые я раздаривал друзьям и родным под Новый год. Потом он признался, что тогда «выпросил» сына на поездку по Днепру у жены, с которой развёлся.
Одиссея Ник Ника. Яркий след оставил в моей памяти Ник Ник. Весной 1961 года в аудиторию, где после лекций мы читали свои стихи и переводы, вошёл мужчина благородной внешности, с несколько старомодной стрижкой густых волос и, улыбнувшись краешком губ, спросил, сделав вопросительный жест в сторону свободных стульев: «Вы позволите, уважаемые коллеги?» Все с интересом посмотрели на него, никто, разумеется, не возразил. По возрасту вошедший мог быть поэтом-фронтовиком. Как раз за неделю до этого к нам заходил Арсений Тарковский и читал свои еще не опубликованные стихи. Но в облике гостя было нечто сугубо штатское, хотя каждый из нас, как выяснилось потом, ошибся, стараясь определить про себя его гражданскую профессию. Мне почему-то показалось, что он немного похож на Бунина. Это и был Бунин — Николай Николаевич, однофамилец великого писателя. Неожиданная ассоциация с другим Буниным мне самому так и осталась непонятной. Впоследствии я просмотрел чуть ли не все доступные мне портреты Ивана Бунина, но сходства с посетителем нашего литературного кружка, понятно, не обнаружил. Мы вместе с ним ехали по красной линии метро в сторону «Сокольников», и я услышал от попутчика суждения о литературе, сразу расположившие меня к этому человеку. Так я познакомился с Ник Ником — тонким знатоком немецкой прозы, переводчиком романов Стефана Цвейга, Генриха Бёлля, Вольфганга Шнурре, Ханса Фаллады и других немецких писателей. Он стал моим старшим товарищей и другом и оставался им больше 40 лет, до самой смерти. Испытывая к Ник Нику глубочайшую личную симпатию, я ценил его как мастера художественного слова и знатока жизни и был многим ему обязан. После окончания института нашему курсу выдали свободные дипломы, разрешив самостоятельный поиск работы. Выпускники рассыпались кто куда. ТАСС, АПН, ВЦСПС, Внешторг, партийные и государственные органы, министерства… Некоторые предпочитали учиться дальше, чтобы получить второе, более прибыльное образование. Моя кандидатура заинтересовала Министерство мелиорации и водного хозяйства. Но когда мне предложили поехать в Конго переводчиком со вторым языком — французским, я колебался, мечтая о литературной работе. Всё решил для меня совет Ник Ника. «Поезжай, не раздумывая, — сказал он, — станешь выездным, а это — политический капитал, пригодится. Бывший зэк дурного не посоветует». Я уже знал: за плечами Ник Ника не только фронт, но и плен, и годы Гулага, а потому к совету прислушался.