инавист Гена Федосеев пожаловался на летучке, что у него из ящика письменного стола пропала целая папка цветной эротики. Главред побагровел, грозно оглядел притихший коллектив и угрожающе произнёс: «Учтите, порнография приравнивается к антисоветчине! Поэтому найти и уничтожить!» Папку не нашли, санкции не последовали. Да и наказывать похитителя по сути дела было бы не за что; по сравнению с нынешними картинками Интернета шведские фотографии выглядели более чем целомудренно. К тому же западная «антисоветчина» активнее внедрялась в сознание советских граждан радиопередачами свободного мира. Разными способами получая информацию о самих себе из-за рубежа, мы не становились оголтелыми антисоветчиками, но быстрее утрачивали веру в некогда провозглашенные нашими вождями идеалы. Инертность брежневского застоя и отсутствие реформ фактически обусловили развал СССР.
Время летело. Десять лет промелькнуло, как один день. Диапазон интересов расширялся: история, наука, культура, экономика, общественная жизнь… «Моя» Германия обретала новые грани и оттенки. Я становился германистом не только по образованию, но и по характеру работы. Соответственно менялся характер моих публикаций. С учетом распространения английского языка, журналистов-международников со знанием немецкого было не так уж много. Хотелось, конечно, увидеть всё своими глазами. Но в «За рубежом» командировок не предвиделось. За редкими исключениями за границу ездили члены редколлегии.
26 января 1970 г. я получил открытку из Нью-Йорка:«Женя! Привет из каменных джунглей. Прилетели 14-го, чувствуем себя отлично. Впечатления от города пока самые благоприятные. Живём в гостинице на Верхнем Бродвее, недалеко от Центрального парка. На лето сняли дачу на берегу океана. Привет Карену, Лёве Боброву, всем девочкам из машбюро. ИК.» Эту весточку я получил от обозревателя нашего отдела Игоря Ковалёва (сына известного композитора Мариана Коваля). Он стал одним из немногих, кому в составе небольшой делегации довелось посмотреть изнутри на «язвы капитализма». По возвращении Игорь подтвердил нам: «Красиво загнивает капитализм, ничего не скажешь!»
Я вступил в СЖ, стал подумывать о корреспондентской работе. А весной 1972 года позвонил главный редактор Главной редакции Западной Европы Агентства печати Новости Владимир Борисович Ломейко: «Женя, переходите к нам, в ГРЗЕ, в редакцию Центральной Европы: будете готовить статьи наших авторов для прессы ФРГ, Западного Берлина, Швейцарии и Австрии. Характер работы, правда, условно творческий, но через год поедете в один из наших регионов заведующим бюро». Позже он раскрыл мне подоплёку интереса АПН к моей личности. Намечалась реорганизация. Как шутила московская интеллигенция, в АПН до этого работали только «доры», «жоры» и «суки», то есть дочери ответственных работников, жёны ответственных работников и случайно уцелевшие кадры. Такая репутация беспокоила партийное руководство страны (доры и жоры писали неважно) и решено было укрепить состав Агентства профессиональными журналистами, заодно слегка перетряхнув кормушку. Я колебался. Переписывать чужие статьи, делать из г.… конфетку. Разве об этом я мечтал? Ник Ник сказал: «Не дури. Корреспондентских мест за рубежом у АПН с гулькин нос, и почти все укомплектованы варягами. Так что о них и не мечтай. Но ведь главное увидеть страну и пожить в ней». И я решился. Работа была почти рутинной с редкими исключениями. В ноябре 72-го Краминов поручил мне сопровождать в Баку и Среднюю Азию главного редактора дружественного журнала ГДР «Хорицонт» Хайнера Винклера: «Понимаешь, мы предложили ему лететь туда с переводчицей из „Интуриста“, но он ни в какую, хочет в пути беседовать с коллегой. Так что не ударь в грязь лицом». Поскольку наш журнал считался органом Союза Журналистов СССР, Краминов оформил поездку как внутреннюю командировку. Культура Востока глубоких эмоций во мне не пробуждала, меня больше интересовал Запад, но вояж в Азербайджан и Среднюю Азию оказался неожиданно увлекательным. В Баку нас встретил молодой коллега Халил Эйвазлы, и пока Винклера кормили по высшему разряду в дорогом ресторане, он повёл меня в погребок — обмыть знакомство. Я рассказал о себе, переводах немецких поэтов, недавнем вступлении в СЖ и поинтересовался: «А ты чем занимаешься?» Он, скромно опустив глаза в коньячную рюмку, произнёс: «Да, понимаешь, писатель я». — «О! И много опубликовал?» — «Первый том азербайджанских пословиц и поговорок. Сейчас пишу второй». Так я впервые близко соприкоснулся с ментальностью Востока. Но в целом небольшое путешествие с Винклером, беседы с муфтием и созерцание красот Бухары, Самарканда и Тувы всё же убавили мои предубеждения против обычаев и нравов Востока.
24 января 1972 г. Берлин (ГДР) — Москва. Зам. Главного редактора журнала «Хорицонт» литсотруднику журнала «За рубежом» Е. Бовкуну:… Хочу ещё раз поблагодарить тебя за помощь во время поездки в Баку и Среднюю Азию. И извини за бесконечные проблемы, которые я тебе доставлял. Я закончил очерк о Сумгаите. Он будет опубликован в 50/52 номере нашего журнала. Дружеский привет товарищу Карагезьяну. С пожеланиями успехов, д-р Хайнер Винклер.
«Напряжёнка» в Висбадене. «Стажировка» АПН оказалась почти формальной и через 10 месяцев я действительно поехал в ФРГ, но не заведующим бюро, а заместителем редактора журнала «Советский Союз сегодня» с обязанностью продвигать в немецкую прессу комментарии московских авторов, а также фотографии, которые оплачивались в валюте. Но прежде чем доверить мне такой пост, руководство АПН решило меня «обкатать». «Женя, — сказал Ломейко, — есть возможность съездить на две недели в ФРГ по линии КМО, с группой молодых парламентариев из Сибири». — «Переводчиком?» — спросил я, собираясь отказаться, поскольку не хотел связывать своё будущее с устным переводом. «Синхронил» я сносно, относительно легко угадывая концовку той или иной фразы, но нередко оказывался на грани конфликта с руководителем, пытавшимся вмешиваться в перевод. «Переводчик у них уже есть, — успокоил Ломейко, сделав вид, что не заметил моего настроения. — Гид им тоже не нужен. Нужен консультант. Ребята абсолютно ничего не знают о Германии. Подготовьте их в дороге к тому, что они увидят и услышат». Сейчас мне по ассоциации вспоминается комедия Карелова «Семь стариков и одна девушка». Выпускница спортивного института с надеждой спрашивает об участниках «группы здоровья»: «Сырой материал?» И тогда перспектива участия в географическом и политическом ликбезе тоже показалась мне чрезвычайно привлекательной. Ребята мне понравились. Я рассказывал им о стране, сожалея, что мои собственные знания ещё недостаточно глубоки. Из-за смещения во времени и пространстве ребята часто клевали носом, но всё же смена декораций за окном автобуса, встречи с новыми людьми и непривычные ощущения во время прогулок не оставляли их равнодушными. Особого их внимания удостоились Майнц с витражами Шагала и Висбаден с его исключительным парком. В центре Висбадена мы сделали остановку и нас (так же, как в «Бриллиантовой руке») отпустили «свободно» погулять. Три с половиной часа свободы. Каждый предоставлен сам себе. Я расслабился. И опоздал. На сорок минут. И все сорок минут члены делегации дисциплинировано просидели в автобусе. Включая переводчика. В голове у меня стучало. Чтобы не молчать, я сказал: «Простите, тут надо было…» И замолк. Меня выручил руководитель делегации: «Понимаем. Надо, значит надо». Я понял, что он подумал. То же самое, очевидно, подумал и переводчик. Но не объясняться же при всех. И мой «прокол» остался без последствий для «личного дела». Так прошла моя первая командировка. Накануне возвращения в Москву в 2005-м узнал: Владимир Борисович Ломейко последние годы жизни провёл в Баден-Бадене. Я жалел, что не увиделся с ним в Германии.
Образы и реминисценции Первой Германии сопровождали моё взросление и превращение из переводчика-германиста в журналиста-международника.
Вторая Германия
Туда и обратно. Удивительным образом переплела наши судьбы страна, дважды воевавшая с Россией на протяжении одного столетия. Мой отец — Василий Георгиевич Бовкун — участвовал в защите Сталинграда и в разгроме армии Паулюса. В Берлин вошёл победителем тесть-танкист Павел Николаевич Сизиков. В Берлине после войны вплоть до своего ареста работал инженером мой дядя — Виктор Георгиевич Бовкун. В конце 80-х недолго работал переводчиком в Вюнсдорфе (ЗГВ), а затем в Стендале (где советские специалисты строили АЭС) родной брат — Юрий Васильевич Бовкун. Я жил и работал в Германии без малого четверть века (1976–1979, 1985–2005).
Контрабанда и другие перевозки. Первая долгосрочная командировка началась с приятного сюрприза. Прежний хозяин казённой квартиры АПН в Кёльне, на Оскар-Йегерштрассе Вадим Ананьев оставил мне в наследство изрядное количество литературы, которая по тогдашним понятиям вся без исключения считалась антисоветской. Наверное, ни в одной другой стране не было столь внушительного количества художественных приёмов и средств, позволявших затрагивать и публично обсуждать животрепещущие темы, неугодные властям. Понятие «антисоветчина» трактовалось широко. Цензоры цеплялись к словам совершенно безобидным, подозревая намёк на недостатки режима или критику отдельных руководителей. Вмешательство цензуры носило подчас анекдотический характер. Цензор институтской многотиражки «Советский студент» (контролю подлежали даже такие издания) внёс исправление в заметку о строительстве нового корпуса института. Фраза «кабель проходил через двор» у него зазвучала так: «во дворе проходила собака». Что же говорить о книгах «тамиздата», где сами названия были под запретом! А между тем в числе доставшихся мне сокровищ было полное собрание сочинений одного из лучших прозаиков начала ХХ века и замечательного стилиста Евгения Замятина, включая, конечно, его знаменитый роман «Мы». Замятин ещё не был официально реабилитирован и числился в запрещённых авторах. Был там двухтомник русского крестьянского поэта Николая Клюева, писавшего в автобиографии: «Жизнь моя — тропа Батыева. От Соловков до голубиных китайских гор пролегла она. До Соловецкого Страстного сиденья восходит древо моё, до палеостровских самосожженцев, до вызовских неколебимых столпов красоты народной». А ещё — «Тёркин на том свете» Твардовского, отдельные произведения Михаила Булгакова и «несобранные» сочинения Марины Цветаевой, за которые потом благодарила меня исследовательница её творчества А. А. Саакянц. Ник Ник попросил у меня для неё эту книгу на длительный срок, поскольку это был сборник зарубежных публикаций цветаевской поэзии. Для литературоведов он сам по себе представлял огромный интерес. Личный канал был у Алёши Бердникова, к которому изданные на Западе книги попадали из Италии. Но кто-то «уведомил органы»: к нему пришли, изъяли чемодан литературы и заставили написать «покаянное письмо» в «Комсомолку». Он никого не выдал, но кто настучал на него, мы так и не узнали. Не хотелось думать, что это был кто-то из «фотоновцев». Позже Ник Ник, хорошо знавший публику в Доме литераторов, немного просветил меня на этот счёт, но лучше я оставлю свои по