тя сомневался, что смогу избежать скандала. Григорьянц успокоил, обещая поговорить с главным редактором «Известий» Толкуновым, который до этого возглавлял АПН. Не знаю, что он говорил Наумову, но Павел Алексеевич, вызвав меня к себе, сообщил: «В „Известия“ я не могу вас не отпустить. Такой шанс хорошему журналисту дважды не выпадает». Потом, в Германии, на служебной квартире корреспондента АПН, я однажды увиделся с Наумовым, а в Кёльнской гостинице — с Краминовым, когда он проездом там останавливался. И я был рад, что не подвёл своих учителей и наставников и какими-то пустяками сумел им помочь в чужом для них городе.
Международники и внутренники. В отечественной журналистике международники считались привилегированной кастой. Среди них было немало подлинных мастеров слова и дела. Однако репутацию центральных газет создавали, прежде всего, журналисты, работавшие в московских редакциях и в региональных корпунктах по всей стране. И когда гласность в результате формальной отмены государственной цензуры частично раскрепостила труд советских журналистов, появилась возможность объединять их усилия. Раскрывать важные темы сообща, не добиваясь для этого разрешения контрольных органов, известинцам мешало одно — дефицит финансирования. Поэтому, организуя приглашения для своих коллег, я не упускал случая воспользоваться хорошим отношением к «Известиям» и поддержкой со стороны Ведомства печати ФРГ, а также спонсорством фирм, фондов и промышленных союзов. Корпункт на «Вулканштрассе» стал нашим домом, всегда открытым для коллег и друзей. С Аликом Плутником мы совершили две большие поездки по Германии и написали несколько репортажей на темы, которые были не только познавательными, но и сенсационными: о проблемах изгнания и эмиграции, коррупции в ЗГВ и правах человека, о положении престарелых и гуманной смерти (эвтаназии). Запомнилось письмо детского инвалида I-й группы Евгения Содатёнкова из Даугавпилса: «Теперь мы знаем, что и в стране „победившего“ социализма есть старые, больные, убогие, влачащие жалкое существование в ужасающих, недостойных человека условиях. И кто-то из них молит Бога о скорейшем конце, кто-то пытается этот конец приблизить… Страшные жизни, страшные смерти. Как бы там ни было, но, имея тяжкую жизнь, человек должен иметь право хотя бы на лёгкую смерть». Наши многополосные очерки («Звуки военного оркестра тонут в Матроской тишине», «Процесс» и др. расследования с продолжением вызывали потоки читательских писем). С Виктором Толстовым мы изучали методы защиты прав потребителя, публикуя обзоры и эссе в специальном приложении «Экспертиза». С помощью региональных собкоров Капелюшного и Матуковского удалось организовать долгосрочную оздоровительную поездку большой группы чернобыльских детей на побережье Балтийского моря в город Норден, где их самоотверженно опекали Хайнц Вельхерт и его коллеги — местные немецкие учителя. Для Иры Круглянской я подготовил программное знакомство с немецкой системой утилизации и уничтожения мусора. Препятствия возникали с неожиданной стороны. В январе 92-го мы должны были поехать с Ирой в Штутгарт для совместной работы по предложенной ею теме, но руководство газеты не успело своевременно обеспечить финансовую поддержку проекту, и я получил от неё факс: «Дорогой Женя! Живу в замечательной стране и в замечательное время. Каждый день с утра начинаю преодолевать препятствия и по сей день всё не преодолею. Во вторник вечером буду в Берлине. В данную секунду из-за того, что Внешэкономбанк в буквальном смысле закрыл двери на замок, денег для поездки в Штутгарт у меня нет. Начальники обещали в понедельник, то есть в день моего отъезда, что-то придумать. Если бы я знала, каких мук будет мне стоить эта поездка, то даже не начинала бы думать о ней. Но теперь отказываться поздно. Увы, сейчас почти все мы тут именно так и живём, и работаем. Постараюсь позвонить от Володи Лапского (из Берлина)». В сентябре 94-го я договорился с руководством Дома Европы в Бад-Мариенберге, где неоднократно выступал с лекциями, об участии в международной конференции группы российских специалистов, включая представителя «Известий» из Москвы. Намечалось сотрудничество наркологических учреждений Германии и России, но не всё шло гладко, и я отправил в редакцию факс Светлане Туторской: «Света, вчера получил сообщение от Зиберта. Они ждут 4-х участников из России и вышлют во Франкфурт автобус — встречать делегацию. К сожалению, у них не будет перевода на английский: рабочий язык — немецкий. Но они примут на тех же условиях и переводчика. Наверное, можно найти парня, не избалованного зарубежными поездками, но способного быстро оформить выездные документы. В крайнем случае, решим вопрос на месте. Я в любом случае постараюсь приехать в Бад-Мариенберг. Для руководителя делегации, думаю, удастся организовать интервью в местной прессе. Решился ли вопрос с оплатой дороги? Может быть, все-таки дать телеграмму Голембиовскому? Речь идет как-никак о важном общественном деле, к которому причастны „Известия“».
С теплотой вспоминаю творческие контакты с другими известинцами — Сашей Бовиным, Станиславом Кондрашовым, Пашей Гутионтовым, Юрой Гацелюком и Эдиком Гонзальезом и храню особую признательность за поддержку моих идей и предложений руководителям — Николаю Ивановичу Ефимову, Игорю Голембиовскому и Ивану Дмитриевичу Лаптеву. Тем более, что многие мои «идеи» вызывали у них головную боль. Поскольку меня давно волновали проблемы изгнания, и в редакции мы неоднократно беседовали об этом с Аликом Плутником, я предложил как-то главному: «Николай Иванович, давайте попробуем по-новому осветить тему западногерманского реваншизма. Пора избавляться от прежних клише». «А что значит — по-новому?» — насторожился Ефимов. Я объяснил, что хочу побывать на собраниях землячеств бывших восточных областей германского рейха и в союзах изгнанных, побеседовать с людьми, взять интервью у руководителей. Главный редактор не возражал, но предупредил: материал придётся согласовать с посольством. До этого я уже побывал на съездах землячеств Силезии и Восточной Пруссии и не услышал там ни одного призыва к реваншу; это были встречи земляков с песнями, плясками и другими чисто фольклорными элементами. Побывал я даже, как у нас сказали бы тогда, в «логове реваншизма» — в Головном союзе изгнанных в Бонне, встретился с их лидерами. Моими собеседниками были и наиболее ненавидимые в СССР — Хупка и Чайя. В статье я доказывал, что поддержание дружеских связей с бывшей родиной при отсутствии агрессивных намерений не может быть предосудительным. Как и договаривались, отнёс статью на согласование в посольство. Советник Слава Курников, спокойный и здравомыслящий дипломат, бегло просмотрев моё сочинение, сказал: «Надо кое-что подправить. Оставь». Получив через несколько дней «правку», я долго не мог понять, в чём дело. От моих рассуждений и выводов в статье ничего не осталось. Это была мидовская справка о западногерманском реваншизме. Убрав три абсолютно «непроходимых абзаца» из своего материала, я передал его по телетайпу в «Известия» и стал ждать. Всё было подозрительно спокойно. Я слегка удивился, но, развернув пришедшую через несколько дней газету, понял, что «согласовывал» статью в посольстве в первый и в последний раз: подпись моя стояла под мидовской справкой. В редакции решили подстраховаться и отправили материал на Смоленскую площадь, получив назад, естественно, то, что рассылали по посольствам в качестве бэкграунда. Я переживал, но обстановка в газетах менялась, гласность отменила опеку журналистов со стороны МИДа и ЦК, и мы с Плутником опубликовали ряд статей о проблемах миграции, завершив свои размышления выводом: Россию не пощадят глобальные изменения, и она столкнётся с теми же проблемами изгнания, что и Германия, когда придут в движение азиатские республики СССР. На момент публикации очерков проблема считалась у нас неактуальной, но мы с Аликом получили невероятное количество писем, кровоточивших острой болью.
«Западногерманский реваншизм». Этот миф был одним из наиболее «качественных» продуктов советской пропаганды. В него верили миллионы людей. Десятилетиями зловещий образ вдалбливался в наше сознание и нераздельно слился там с представлениями о том, что «реваншистские круги ФРГ» намерены перекроить послевоенные границы. И ни один советский учёный не произнёс вслух, что географический десерт к Лондонскому протоколу 1944 года в виде придуманной союзниками карты Германии в границах 37-го преследовал противоположную цель — подчеркнуть, что территориальные приобретения рейха после 1 января 1938 года потеряли силу. Карта Германии в границах 37-го не была результатом мирного урегулирования. Союзники воспользовались ею, намечая зоны оккупации побеждённого противника. Но советские учёные, а с ними и журналисты пребывали в заблуждении на сей счёт до середины перестройки. Леонид Замятин, сделавший карьеру как талантливый дипломат, обладавший трезвым умом и пользовавшийся уважением у журналистов-международников, возглавив отдел международной информации ЦК КПСС, вынужден был в 85-м в «Правде» клеймить немцев «реваншистами». Превратить карту, носившую, с точки зрения союзников, антиреваншистский характер, в продукт творчества реваншистов позволял метод подмены понятий, широко применявшийся в СССР. Советские руководители, конечно, знали, что нападать на нас ни США, ни ФРГ не собираются. Об этом доносили им надёжные агенты — Филби и Топаз. Но население стран социализма должно было оставаться в наведении относительно истинных планов Запада. Если НКВД накануне войны, располагая донесениями Зорге и других разведчиков, обязан был скрывать от народа агрессивные намерения Германии, то в эпоху разрядки появилась необходимость скрывать от народа отсутствие агрессивных намерений у империалистов. Час правды пробил лишь в конце 90-х.
Моими добрыми товарищами в самой Германии были «правдисты» Володя Михайлов, Юлий Яхонтов и Евгений Григорьев. Когда в швабском городке Мутланген состоялось первое показательное уничтожение «Першингов-1», согласно договору о сокращении ядерных вооружений, мы с Григорьевым, прибыв туда на вертолёте бундесвера, оказались в первом ряду зрителей. Ракету, которую предстояло распилить пополам, поднимал мощный кран. И когда она закачалась над нашими головами, мой коллега полушепотом шутливо спросил, вспомнив анекдот про Вовочку: «А не трахнет?». Глагол при этом был, конечно, абсолютно ненормативный. Я ответил также по анекдоту, с употреблением ненормативной лексики: «Нет не трахнет. Нужно осторожнее». Почувствовав лёгкое щекотание за левым ухом, я, обернувшись, увидел длинный микрофон в чёрной мохнатой оболочке и улыбающегося до ушей американского коллегу. «Карашо, ребьята!» — прокомментировал он по-русски и успокоил нас уже по-немецки: «Не волнуйтесь, это пойдёт только на Америку. Ваших голосов там никто н знает». Это было самое короткое и самое неприличное интервью, которое дали иностранному корреспонденту собкоры ведущих советских газет. Общение с коллегами в Германии было частым и интенсивным. И Господь предостерёг меня от того, чтобы довериться злоречивым интриганам и корыстолюбцам. А ведь окружают нас не только доброта, честность и к