12 августа 1994 г. Миттельхайм-Бонн. Княгиня Татьяна Меттерних Е. Бовкуну:… Позвольте поблагодарить Вас за публикацию и за то, что не забыли вернуть мне семейную рукопись. Буду рада еще раз увидеть Вас на очередном благотворительном вечере в поддержку русских мастеров музыки.
В замке на Ивановой горе. Дочь известного немецкого политика Ирина Герстенмайер, удостоенная в 90-е годы почётного российского гражданства за активную деятельность в развитии благотворительных структур в России, в разговорах со мной много раз упоминала имя своей старшей подруги — княгини Татьяны Илларионовны Меттерних-Васильчиковой. «Моя Татьяна, — как-то обмолвилась она, — располагает интереснейшими записками своей матери — одной из первых русских женщин — сестёр милосердия. Они относятся к началу первой мировой войны». Приближалась очередная годовщина, и я, заручившись рекомендациями, отправился в окрестности Висбадена и Майнца, воспетые нашим знаменитым поэтом-славянофилом Николаем Языковым. Лечась на водах в Ханау, читая книги Ленау и Гейне, он сочинял шутливые стихотворные послания своим друзьям — Гоголю и Каролине Павловой и в курзале Теодорсхалле написал две элегии — «Пловец» и «Крейцнахские солеварни». Языков восторгался Рейном, обещая сплести ему поэтический венок и передавал ему привет от «державной северной реки» Волги, но больше всего его впечатлили виноградники Йоханнисберга. Он посвятил хвалебную песню «Ивановой горе», где зреет «вино первейшее, краса всех прочих вин» — немецкий рислинг. Там, в излучине, на правом берегу Рейна и находился Йоханнесбург — фамильный замок князей Меттерних, имя которых носит в Германии дорогой сорт шампанского. После смерти мужа он достался Татьяне Илларионовне. Её родители — князь Илларион Васильчиков и княгиня Лидия Вяземская, близкие к царскому престолу — уехали из России сразу после большевистского переворота. Татьяна Илларионовна училась во Франции и Германии, в 1942 году вышла замуж за Пауля Меттерниха. Она блистательно знала русскую историю, а в 90-е годы занялась благотворительностью, помогая приобретать оборудование для детских клиник Петербурга. В Германии вышло её исследование о некоронованной династии Строгановых. Рукопись же её матери «Исчезнувшая Россия» в то время была опубликована лишь по-немецки, но княгиня хотела непременно издать её в России и согласилась дать мне редкий документ семейного архива с правом сделать необходимые выписки в качестве цитат и пересказать для читателей «Известий» наиболее интересные главы. В первую очередь речь шла о тех, где говорилось о начале Первой мировой войны. Хозяйка замка поразила меня всем — статью, благородными чертами лица, приятного тембра голосом и безукоризненной русской речью, которой мог бы позавидовать любой преподаватель отечественной словесности. В ней не было даже намёка на какие-либо сорные предлоги и словечки, она текла плавно и легко, покоряя собеседника простотой и богатствами того русского языка, который и сохранился разве что только у представителей и потомков дореволюционной интеллигенции. Великолепно владея многими европейскими языками, она без труда объяснялась с каждым на его родном языке. Записки были прочитаны за один день. На этом благодатном материале я написал большой очерк, опубликованный «Известиями» без обычных сокращений. Откликов было невероятно много. Для всех читателей наблюдения сестры милосердия в начале первой мировой стали откровением. Слабым диссонансом прозвучало одно письмо, полученное по факсу из Лондона.
21 октября 1994 г. Лондон-Бонн. Князь Васильчиков Е. Бовкуну:… Я с интересом прочитал Ваш очерк о записках моей матери, Лидии Васильчиковой. Действительно, как и все её три брата, моя мать закончила гимназию с золотой медалью, прекрасно писала по-русски, и её оригинал гораздо живее, нежели более поздние английские и немецкие версии. Меня удивило, однако, что моя сестра Татьяна готовится напечатать книгу в России. Дело в том, что рукопись — совместная собственность всех её прямых потомков. А их насчитывается ныне шесть человек, включая Татьяну и меня. По международным законам в таких случаях ни один из нас не вправе издать рукопись без согласия других собственников. А что касается меня, то я никому своих прав не уступал. Я позволяю себе затруднить Вас этими подробностями ввиду того, что не знаю, с каким именно издательством начала переговоры моя сестра. Было бы нежелательно, если какая-нибудь русская фирма оказалась бы судимой, с вытекающими из этого последствиями. Прошу Вас считать себя вправе использовать вышесказанное по Вашему усмотрению. С уважением, Георгий Илларионович Васильчиков.
А ещё я получил письмо от Натальи Шульц из Йены для передачи его княгине Меттерних, и, разумеется, передал его по назначению. Вот оно: «Уважаемая княгиня, Татьяна Илларионовна! Приклонно прошу Вашего покровительства. Приют, защиту, опору, заботу… Всю жизнь искала я эти качества у мужчин, но тщетно. Вы последней надеждой вспыхнули на закате моей жизни. Уходя из неё, я уношу с собой „Тайну Бытия“. Погибнув со мной, как Александрийская библиотека, она навсегда будет утеряна человечеством. Мне не надо ни имени, ни богатства. Только возможность изложить всё на бумаге… Если Вам дорог этот мир, если Вы любите эту Землю, защитите её от варваров Вселенной. Беда подходит тихо… Фрау Шульц». Какой угнетённый несправедливостями и пороками бытия мозг просит помощи у здравого рассудка? Какие удары судьбы испытала эта несчастная женщина? Этого мы не узнаем. Но говорят, что только детский или перегруженный тяжкими испытаниями стариковский разум способен предчувствовать приближение общей беды.
4 мая 1990 г. Ункель — Мелем. Норберт Кухинке Е. Бовкуну: Дорогой Евгений! Не откажи в любезности зрелому мужу, «датскому профессору» г-ну Норберту пожаловать к нему с супругой в знаменательнейший день сего года — День Печати и День рождения Карла Маркса (5 мая), в который по капризу госпожи Судьбы твоему покорному слуге исполняется Полтинник. Дам и господ из Москвы будут принимать в саду на берегу Рейна и угощать скромными немецкими разносолами. Плясать разрешается до упада. Ждём по адресу: г. Ункель, Банхофштрассе 7. Нижайше — Норберт.
Датский профессор. Хорошо сидим. Мы — соседи по окраинам Бонна. Корпункт «Известий» на левом берегу Рейна в Мелеме находится немного наискосок от съезда с парома в правобережном пригороде Бонна. «Датский профессор», которого помнят многие по фильму «Осенний марафон», наливает мне крепкого чаю из пузатого русского чайника и с неповторимым акцентом произносит по-русски крылатую фразу: «Хорошо сидим». Мы и в самом деле неплохо сидим на открытой террасе его дома, а перед нами катит свои воды Батюшка Рейн. На бетонном причале со стороны реки есть надпись с названием местечка — Ункель. Но увидеть её можно только с другого берега. Гордо демонстрируя мне личную коллекцию русской живописи, Кухинке говорит: «Временами мне кажется, что культурную жизнь твоей страны я знаю лучше, чем своей собственной. Очевидно, это участь корреспондентов, долго живущих за рубежом. Когда-нибудь мы встретимся и обменяемся впечатлениями: что интересного увидели и узнали за последние годы. Да и вообще корреспондентам полезно почаще общаться друг с другом. Это обогатит не только их самих, но и их читателей». С Норбертом меня познакомил мой начальник — ответственный редактор Отдела Центральной Европы АПН Виктор Иванович Боев, бывший военный переводчик и тот самый офицер, который, согласно официальной хронике, в конце войны передал по телефону ультиматум о капитуляции самому Геббельсу. А потом с Норбертом нас неоднократно сталкивала наша журналистская судьба. Мне приходилось писать в «Известиях» о его увлечениях и проектах. В 84-м он записал пластинку церковных песнопений по случаю Рождества Христова, исполненных монахами Троице-Сергиевского монастыря в Загорске (Великое Повечерие и Утреню), представив её в Дюссельдорфе. Я не упустил случая посетить это интересное мероприятие и (опять-таки по стечению обстоятельств) привёз в Дюссельдорф случайно находившегося в Бонне проездом своего бывшего редактора африканского отдела «За рубежом» В. Б. Иорданского, не только большого знатока африканского искусства, но также меломана и собирателя редких пластинок. Кухинке написал несколько книг о русском искусстве, снял фильм о Майе Плисецкой, собирал средства на строительство монастырей в России. Заключительный этап своей деятельности он решил посвятить православию. В мае 90-го в Ункеле собралось много гостей. Кухинке был в ударе: много шутил и даже плясал, а когда провожал меня к воротам, сделал жест: «Видишь соседнюю крышу? В этом доме живёт Вилли Брандт». Я вспомнил эту фразу годы спустя, в день смерти бывшего канцлера.
Так уходили великие люди. Вилли Брандт. Через Ункель я проезжал на машине всякий раз, когда путь мой лежал по правому берегу Рейна в сторону Майнца и Висбадена. И он всегда вызывал у меня одни и те же ассоциации. Вспоминались немногие личные встречи с Вилли Брандтом. Этот выдающийся политик ещё в 1961 году, выступая на митинге в Берлине, сказал: «Придёт день, когда Бранденбургские ворота не будут стоять на границе». Город ликовал, но сам он в это не верил. Невольное пророчество сбылось через 28 лет. Подобно Кеннеди он ездил в открытых машина. Родная, социал-демократическая земля не липла к его подошвам и потому ему доверяли многие молодые немцы вне СДПГ. Не в пример нашим политикам он выбрал путь очищения от исторических шлаков. Преклонил колени в Варшавском гетто, хотя и не увидел в тогдашних восточных диссидентах будущих руководителей новых государств. Программа его реформ опиралась на леволиберальные принципы и традиции СДПГ. Его политические внуки этого не поняли, пытаясь продолжать идеологическое размежевание с христианскими демократами даже, когда их лидер осознал, что время требует политических компромиссов. Под конец жизни он сильно разочаровался в наследниках. А в последние дни, когда он уже не поднимался с постели, ему не хотелось видеть даже собственных «политических внуков» — популистов Шрёдера и Лафонтена, готовых загрызть друг друга в борьбе за власть. Выступления Брандта поражали эмоциональностью и публицистичностью и нередко становились поводом для конфликта между моралью и властью. Брандт становился, конечно, на сторону морали. Он был азартен, темпераментен, вспыльчив и подвержен внезапным депрессиям. Как и большинство сильных личностей обладал многочисленными слабостями и не стеснялся в этом, признаться. Он не жаловался на судьбу, но говорил, что лишние должности мешают ему расслабиться. В редкие минуты отдыха сидел в саду с друзьями за кружкой пива, пел, играл на гитаре, флиртовал с молодыми артистками. Когда в его окружении обнаружили шпиона Штази, впал в депрессию, подумывал о самоубийстве, но просто подал в отставку. Перед смертью лауреат Нобелевской премии мира признался: «Я не всегда придавал значение важным вещам, о чём сейчас сожалею».