очень компетентный коллега, которого я знал по АПН. «В отпуск? И уже опять на Запад? — спросил он и с добродушным ехидством похвалил, покосившись на портфель, — правильно. Нужно задобрить родную редакцию и поскорее возвращаться на рабочее место». Поговорили о том — о сём. Я услышал два новых политических анекдота, обменялись рукопожатиями. И неожиданно с тем же ехидным добродушием он пожелал мне: «Ну, давай! Ты, вообще, отсидись там подольше. Потом, как Бунин, напишешь какие-нибудь новые „Окаянные дни“. Здесь скоро такое начнётся». Революций в обозримом будущем не предвиделось, и я воспринял предупреждение как экстравагантную шутку. Разыгрывает! Вспомнил я об этом разговоре 19-го августа следующего года. А накануне в Бонне меня посетил странный гость — сотрудник «Известий», которого раньше я не знал и который на следующий день из моей жизни бесследно исчез. Он появился в корпункте, сказав, что приехал писать очерк о какой-то семье в Ганновере (хотя выяснилось, что немецкого он не знает) и «завтра же» должен уехать туда на поезде, а «до завтра» переночует в корпункте. Лишней койки у нас не было, я предложил отвезти его в ближайшую гостиницу, но он категорически отказался. Рано утром, когда мы ещё не включили телевизор и не знали новостей, он столь же неожиданно засобирался и спросил, «где тут можно купить пистолет». Я, естественно, не знал, да и просьба показалась мне какой-то дикой. А потом он попросил меня срочно отвезти его на вокзал, сказав, что сам дорогу найти не сможет, плохо ориентируется в Бонне. Телефон уже начинал трезвонить, я не подходил потому, что торопился в автосервис, но я не мог отказать в услуге странному гостю из «Известий». Мы сели в машину, но не проехали и пол пути, как он сказал: «Останови. Где-то тут есть магазинчик, куплю себе чего-нибудь в дорогу, а до вокзала уж сам доберусь». Вышел, свернул в боковую улочку и уверенно зашагал по ней. Это был тихий квартал, никаких «магазинчиков» поблизости не было, да и вообще магазины ещё не открылись. Но, видимо, он знал, куда шёл…
Каждый человек, личность которого сформировалась в контрастных условиях советского климата, носил в себе двойное сознание как генетически унаследованный признак. Даже нынешние сторонники радикальных рыночных реформ носят его в себе, хотя бы и полу-осознанно. В тот день, выехав из корпункта пораньше — сдать машину на техосмотр и, включив радио после того, как высадил странного гостя, я услышал то, что сразу поставило меня и многих моих коллег в новые отношения с системой. Путч! Предвиденный Михаилом Булгаковым в «Роковых яйцах» (там тоже мерзкие чудища вылупились 19 августа). О такой возможности в декабре 90-го иносказательно говорил Шеварднадзе. О приготовлениях к нему можно было догадаться по некоторым вторичным признакам, которые многими не воспринимались всерьёз: каждый по-своему освобождался от балласта дурных привычек и подсознательных ограничений. В дни путча антисоветизм и антикоммунизм перестали быть уделом избранных — диссидентов. Случившееся мы обсуждали в машине с моим другом, корреспондентом АПН Юрием Казаковым. Как и многие другие представители поколения советских интеллигентов-конформистов, в тот день, ещё по-настоящему не осознав завершения трансформации, происходившей с нами с момента вручения пионерского значка, мы стали антикоммунистами. Иллюзии о гуманности социалистического общества, слегка омрачённые в детстве осторожными рассказами родственников о Гулаге и смутными собственными догадками, унесённые ветром хрущёвской оттепели в период юности и вновь было воскресшие с верой в теорию конвергенции Андрея Сахарова в годы студенчества, были оттеснены в подсознание прагматизмом брежневской стагнации и странностями горбачёвской перестройки. Вера в сближение двух систем выхолащивалась грубыми буднями и окончательно выветрилась, когда такое сближение началось. 19 августа 91-го наше сознание окончательно простилось с иллюзиями. Из автомастерской на машине Юрика мы отправились в посольство, куда за день до этого всех журналистов вызвали на совещание. Посол Терехов зачитал документы ГКЧП. Нам рекомендовали вести себя сдержанно, разъясняя немцам, что новая власть обеспечит преемственность во внешней и внутренней политике. Лица присутствовавших отражали разные чувства: удивление, растерянность, торжество, прикрытое показной деловитостью, досаду. Большинство дипломатов держалось подчёркнуто корректно, без проявления лишних эмоций. Мы с Юрой не могли обещать послу, что будем вести себя сдержанно. Партийные взносы я перестал платить ещё в апреле, в разгар «полозковщины», теперь же написал заявление о выходе из КПСС, передав его в посольство и в редакцию. Носителем надежд был для меня тогда Борис Ельцин. Но нас ожидали новые разочарования, постепенное оттеснение компетентных и честных людей от власти, демонтаж самого Ельцина, при его активном участии в этом процессе, и концентрация власти в руках представителей нового политического класса, зарождение которого предвидел проницательный историк Михаил Восленский. Разочарования переживаются менее болезненно с помощью друзей. И я благодарен судьбе за то, что в самый трудный период моей жизни принимать кардинальные решения мне помогал Юрик Казаков. Он вошёл в мою жизнь вместе со своими друзьями, покорив меня предельной скромностью личных запросов и невероятной душевной щедростью, уникальной работоспособностью и острым неприятием фальши. А ещё тем, что «страной» его юности была таинственная Казань, рядом с которой я жил во время эвакуации и в которой я так и не побывал. Я жалел, что Юрику досрочно пришлось уехать из ФРГ из-за ликвидации корпункта АПН. Но впереди было много радостного: путешествия с его друзьями — Акинфиевыми и Мамакинами — по Германии, песни под гитару и тосты «за проезд». Жизнь возвращалась на круги своя. Затухание интереса к политике вернуло веру в торжество духовных ценностей, защищающих человека от идеологической коррозии, приближающих его к разумному, доброму, вечному.
Акинфиевы. Штирия. «Летающая тарелка». В июле 2002 года, когда мы с женой уже продумывали детали предстоявшего возвращения (машиной или поездом, что взять — что оставить), нас пригласили на уикенд в Штирию, в живописный городок Леобен Коля и Таня Акинфиевы. Колю по рангу профессора направили туда в научную командировку читать лекции по минералогии студентам Горного института. Из Бонна до Австрии ехать было не так уж долго. Соблазн побывать в новых местах усиливался желанием повидаться с друзьями, и мы решились. В этой части Австрии мне бывать не приходилось, и моим первым впечатлением был новый запах. По образу жизни местных жителей, с учётом известного славянского влияния, по характеру экономического развития и по условиям природы Штирия немного напоминала Баварию, но обладала интересной особенностью климата. Смолистые пары горных сосен, насыщенные ароматом луговых трав, цветов и другой альпийской растительности, создавали удивительно приятный воздушный коктейль, располагая к углублённой созерцательности. А потому первые же прогулки с друзьями быстро сняли дорожный стресс, естественным образом подготовив всех нас к вечерним интеллектуальным беседам, как это случалось в другом составе в Удомле или Покровке. Коля увлечённо рассказывал про минералы, играл на гитаре, пел Высоцкого. Хорошее настроение дополнялось скромным чревоугодием у хозяйской печки — кулинарными сюрпризами Тани. Вечер пролетел незаметно, перешёл в первую половину ночи и закончился бы утром, если бы я не вспомнил, что пора и честь знать. Умиротворённые, мы с женой тепло попрощались с хозяевами и, выйдя на тёмную улицу, ещё четверть часа стояли у дома, слушая тишину. Клубился лёгкий туман. Дома казались стадом уснувших бизонов. Обстановка была настолько сказочной, что я готов был увидеть чудо. И увидел. Подняв голову, достаточно отчётливо разглядел в туманном небе огромный светящийся диск. Луна? Так высоко? Как бы не так. От диска спускались два косых луча, словно ощупывавшие землю. «Летающая тарелка!» «Коля! Таня!» — истошно завопил я, рискуя перебудить всю улицу. Наши друзья готовились ко сну, но поднятые на ноги, выскочили на улицу. Они успели увидеть «тарелку». Через минуту она бесследно исчезла. На следующий день Коля принёс нам разгадку. В нескольких километрах от городка «гудела» лазерная дискотека, и «тарелка» была всего лишь отражением игры света благодаря эффекту рефракции. Аналогичным образом, видимо, можно объяснить появление большинства НЛО, подробно описанных «очевидцами». Процентов пять достоверности увиденного я, однако, оставляю таким надёжным очевидцам и учёным, как советские космонавты и астрофизик, академик Яков Борисович Зельдович. А всё-таки жаль, что моя австрийская тарелка оказалась миражом.
22 апреля 1994 г. Проф. Вернер Гумпель — Е. Бовкуну:… спасибо за готовность выступить перед моими студентами. Как я уже говорил по телефону, семинар состоится в Тутцинге, в здании Академии политического образования, и проводится нашим университетом при поддержке Фонда им. Ханса-Мартина Шляйера. В Вашем распоряжении для доклада 45 минут, не считая краткого рассказа об «Известиях» и последующей дискуссии. С дружеским приветом, проф. д-р В. Гумпель. Институт экономики и общества Восточной и Юго-Восточной Европы при Мюнхенском университете.
Следы террористов уходят в прошлое. Получив это приглашение, я не мог не вспомнить события 20-летней давности, свидетелем и почти очевидцем которых я тогда оказался. В сентябре 77-го около полудня я выехал из кёльнского района Мариенберг, где находилась редакция нашего журнала, рассчитывая, что за час успею пообедать дома, на Оскар-Йегерштрассе, пообщаться с семьёй и вернуться в бюро. Путь лежал мимо городского парка, где мы гуляли с детьми по выходным. Этот огромный зелёный массив с одной стороны ограничивался окружной дорогой, а с другой — виллами тихого квартала Браунсфельд. Но привычный график был безжалостно сломан: я чуть было не оказался в центре событий, которые на много лет потрясли всю страну. Перед самым Браунсфельдом меня остановил полицейский. Тут же начали тормозить и другие машины, образовалась безнадёжная пробка. Стражи порядка в растерянности суетились. Решив изучить обстановку, я отправился на поиски полицейского начальства, предъявляя свое удостоверение. За ограждение не пускали. Для советского журналиста сделали исключение, но у второго кордона меня остановил представитель криминальной полиции в штатском, указав на середину улицы: «Сожалею, но здесь ещё долго будут работать эксперты. Произошло жестокое преступление. Погибли люди. Похищен известный промышленник. Окажись вы здесь на четверть часа раньше, и вы могли бы стать случайной жертвой» Поперёк улицы стоял изрешеченный пулями автомобиль, перед ним перевёрнутая детская коляска, а чуть поодаль — другая машина. Мне разрешили проследовать домой по соседней улице, а назавтра газеты были полны подробностями кровавой трагедии: террористы Фракции Красной Армии (РАФ) похитили председателя Союза работодателей ФРГ Ханса-Мартина Шляйера, застрелив его шофёра и охранника. Потеряв надежду на то, что требования их будут удовлетворены, анархисты убили Шляйера. Расследование длилось много лет, и только в 1984 году в Дюссельдорфе нашли орудие убийства — пистолет советского образца.