Наступает вечер. Город зажигает огни. Подсвечиваются современные скульптуры у ратуши (семь белых ангелов) и бронзовая конная фигура Мюнххаузена на правом берегу Везера, у причала, выполненная в виде фонтана: первая половина коня никак не может напиться. «За сколько времени он выпил бы запасы пресной воды в городе?» — интересуюсь у бургомистра. «Трудно сказать, — признаётся градоначальник. — В крайнем случае отведём его к Везеру». Коня на водопой, а нас автобусом в деревню Буххаген, в местный гастхаус, где собрались гости. Гаснет свет, в зал вплывает на огромном ядре сценический барон, профессор Кайм выходит на сцену в одежде придворного, чтобы произнести остроумную речь, поздравления сатирику-лауреату. Известный карикатурист Бургхардт Моор дарит городу свою новую работу — ажурного железного Мюнххаузена, напоминающую фигуры Сальваторе Дали. Бургомистр говорит о России: «У вас есть талантливые ремесленники. У нас тоже развиваются интересные направления народных ремёсел. Если бы нашёлся городок на русской реке, славящийся ремёслами и пожелавший вступить с нами в партнёрство, мы были бы очень рады». Продолжатель рода Мюнххаузенов соглашается. Он немногословен и сохраняет подобающее достоинство. По установившейся традиции, обсуждать прошлое литературного барона можно только с «человеком в треуголке». С истинным бароном надо говорить о гольфе, породистых лошадях, биржевых акциях и даже на личные темы… Но уже в другой обстановке. Стало быть, в следующий раз. Помня о словах бургомистра, я попросил одного из региональных собкоров «Известий» поинтересоваться: нет ли в Поволжье желающих установить партнёрство с Боденвердером. «Да мы-то хоть завтра, — в один голос говорили градоначальники, — но сколько немцы нам за это дадут?» На том всё и кончилось.
8 августа 1996 г. Пульман, штат Вашингтон (США) — Бонн. Марина Толмачёва — Е. Бовкуну: Женя, готовься к выступлению у нас в университете 19 сентября. Тебя ждут на кафедре германистики. После этого я запланировала ещё несколько бесед с твоим участием. Сообщи мне тип визы, об этом просили в канцелярии ректората. Получается насыщенная программа. Но насколько я знаю, ты привык жить и работать в уплотнённом графике. Марина.
Косые скулы океана и пейзажи Рокуэлла Кента. Иван Тургенев, живя в Германии, узнавал соотечественников по одежде и говору. Иван Шмелёв, остро чувствовавший «неисповедимое согласование» разума и любви и создававший свои произведения, по убеждению философа Ивана Ильина, «из горячего переполненного сердца», тоже наблюдал за поведением соотечественников за границей и начал писать, к сожалению, не законченный роман «Иностранец». В 30-е годы ХХ века, когда качество эмиграции из России заметно изменилось, узнавать иностранцев в русских стало труднее. Они свободно и без акцента говорили на разных языках, почти не выделяясь одеждой. Русские эмигранты времён Шмелёва были интеллектуалы, люди высокообразованные. В 90-е годы я стал свидетелем того, как в Германии качество иммиграции стало резко падать. С Востока хлынул поток переселенцев из России, говоривших на чудовищном жаргоне. Выходцы из бывшего СССР изъяснялись сильно русифицированными и безбожно искажёнными немецкими оборотами, понятными только узкой категории инородцев. Они прижились и образовали собственное национальное меньшинство. Но зато теперь в Германии можно встретить много молодых русских, получивших образование в местных университетах и безукоризненно говорящих по-немецки, истинно двуязычных. Иную картину я увидел в Америке. Там, кажется, есть всё: и старые русские интеллигенты, сохранившиеся свой особый язык, не замусоренный современным российским сленгом, и тарабарщина социальных беженцев, уехавших за длинным долларом, и многоязычное совершенство интеллектуальной российской элиты. Мне выпало счастье всё это увидеть и услышать, включая не только живую разговорную речь, но и самобытные псалмы пятидесятников, выдавленных когда-то из Советской России. Но я не обогатился бы незабываемыми впечатлениями от Сиэтла, Сан-Франциско, Солт Лейк-Сити и Пульмана, если бы не способность наших друзей — Марины Толмачёвой, Люси Третьяковой и американского сибиряка Воли Соловьёва — «принимать сердцем». Общаясь с ними и с их друзьями и всматриваясь вместе с ними в их будущее, мы видели и наше общее прошлое, и этот неповторимый синтез ощущений рождал необычайные ассоциации. Могучая сосна на фоне залива перед балконом Люси и Воли вызывала в памяти другую, увиденную в юные годы под Питером, на берегу озера в Удомле, ту самую, с которой писал Левитан «Над вечным покоем». И было глубоко символично то, что в Америку я попал по приглашению лучшей питерской арабистки Марины Толмачёвой, в своё время уехавшей с мужем в Штаты. В Вашингтонском университете она стала первой женщиной-педагогом, да еще и заведующей кафедрой. У А вслед за нею уехала в Америку обладательница замечательного меццо-сопрано из хора Большого театра Люся Третьякова. Встречи, исторические уголки, пирожковая в порту Сиэтла, куда заглядывал Сергей Довлатов, пейзажи, любая деталь поездки включала неожиданные ассоциации. Когда Марина везла нас в Пульман, где мне предстояло выступить перед студентами — будущими германистами, для меня оживали «косые скулы океана» на полотнах Рокуэлла Кента. Только там, глядя на громадные скулы цветных холмов, я по-настоящему понял душу американского художника и удивительно точный троп Маяковского, который этих холмов никогда не видел. Застывший океан был великолепен. Только там до меня дошёл потаённый смысл пушкинских слов — «нет истины, где нет любви». И я лишний раз убедился, что без любви друзей невозможно глубоко оценить то, что познаёшь с их помощью и вместе с ними. Множественная сопричастность в познании мира придаёт завершённость нашим эстетическим чувствам и делает нас духовно богаче. Встречи с будущими американскими германистами меня порадовали; они отлично, хотя и с непередаваемым акцентом говорили по-немецки и больше расспрашивали меня не о Германии, а о России. А самое любопытное произошло на границе, когда я приземлился в Сиэтле. Американские пограничники долго вертели в руках мой паспорт, почти как крыловская мартышка — очки. Российский журналист, работающий в Германии, въезжает в Америку… Тут что-то не так, но что? Процедура затягивалась, и чтобы ускорить проверку, я достал карточку аккредитации от радиостанции «Свобода». Стражи мгновенно подобрели. «О! Радио Либерти! Окей! Окей!» Как сказал бы Миша Задорнов, с которым мы пересекались в Германии по его издательским делам, «американцам американская рубашка к телу ближе».
7 января 1997 г. Пульман (США) — Бонн. Биргита Иогансон — Е. Бовкуну:… Большое спасибо за Ваше популярное пребывание у нас в Вашингтонском государственном университете! Моим студентам понравилось Ваше выступление. И, конечно, Ваша большая миссия пользовалась хорошим успехом. Я благодарна Марине Александровне (Толмачёвой) за то, что она пригласила Вас. Биргита Иогансон.
18 августа 1998 г. Москва — Бонн. Гл. редактор «Открытой политики» Е. Бовкуну:… Евгений! Бурные события последний дней не позволили Егору Тимуровичу с Вами связаться. Но в принципе он мог бы приехать в Мюнхен 9 октября. Мы напечатали в июльском номере Вашу статью. Мне представляется, что она может открыть серию публикаций, знакомящих российского читателя с особенностями функционирования демократических обществ. Интересен и Ваш очерк о канцлере Коле в «Известиях». Нас интересует многое из того, что Вы предлагали. Полезны были бы и развёрнутые беседы с экономистами и министрами земель об актуальных проблемах развития Германии (и России — насколько она вписывается в новую модель Европы). Пишите. Буду рад встрече. В. Ярошенко.
Баварские промышленники, Гайдар и Мюллер-Армак. В сентябре 95-го Ирочка Герстенмайер, убеждённая сторонница реформ Гайдара, познакомила меня с Егором Тимуровичем, когда он приезжал в Германию на презентацию своей книги. Руководителей Германии волновал вопрос, что можно сделать, чтобы политика Запада не послужила поводом для обострения международной обстановки и таким образом исключить возможность изоляции России. Гайдара принял канцлер Коль, после чего я смог побеседовать с российским реформатором и опубликовал его интервью в «Известиях». Публикация вызвала контрастные отклики читателей. Сторонники и противники резкого перехода к рынку ожесточённо спорили между собой. В основу предубеждений против радикальных реформ был заложен тезис — «они привели к обнищанию России». Немцев подобные страхи не мучили. Они хорошо помнили послевоенную шоковую терапию, которую осуществили политик Людвиг Эрхард и профессор-экономист Мюллер-Армак, разрабатывавший со своими единомышленниками концепцию рыночной экономики для Германии еще в подполье, т. е. при Гитлере. Но если их и смущал характер изменений в экономике России, то самым убедительным аргументом в пользу доверия к реформам Гайдара стал результат его финансовой политики: войдя в правительство в 91-м году, он обнаружил в казне всего 16 миллионов долларов, которые не успели распределить по отечественным и зарубежным заначкам советские партаппаратчики и красные директора крупных предприятий. А когда он уходил из правительства в 93-м, валютные запасы России составляли 5,5 миллиарда долларов. В отличие от кабинета Горбачёва, позволившего западным кредитам вместе с партийными деньгами растечься по тайным закромам, кабинету Ельцина с помощью Гайдара удалось сократить темпы инфляции, стабилизировать рубль и изменить направление потоков капитала. Дело было не в реформах Гайдара, а в бесконечных перетягиваниях каната политическими силами. Шоковая терапия была бесполезна в условиях, когда банкир мог печатать денег, сколько ему заблагорассудится. В тот период во время выступлений по разным каналам немецкого телевидения, в общественных организациях и промышленных фондах мне часто приходилось участвовать в дискуссиях о будущем нашей страны. И потому, когда в Мюнхене стали готовиться к торжественному открытию крупнейшего в Европе и технически самого совершенного на континенте Международного конгресс-центра (МКЦ), баварские деловые круги захотели, чтобы в этом событии непременно участвовал крупный российский политик, желательно — Гайдар. В августе 97-го меня пригласили в Мюнхен местные промышленники консультантом по вопросам развития контактов с Россией, в связи с предстоявшими Днями баварской экономики в Москве и открытием МКЦ в Мюнхене. МКЦ должен был стать постоянно действующей трибуной обмена мнениями между политиками, учёными и менеджерами по глобальным проблемам Восток-Запад; как в Давосе, но на постоянной основе. Речь зашла о кандидатуре Гайдара, и я, согласившись стать посредником, написал письмо соратнику Гайдара Виктору Ярошенко, главному редактору журнала «Открытая политика», где печатались мои статьи. Из-за обострения политической ситуации визит Гайдара в Мюнхен не состоялся. А ведь он мог бы заметно поднять уровень дискуссий о шансах подлинной рыночной экономики в России и реальной помощи развитию миттельштанда — основного накопителя ВВП. К сожалению, условия развития бизнеса стали у нас диктовать олигархи. Капитал продолжал уходить в офшоры, а под литавры неторопливых реформ распродавались редкие металлы и музейные экспонаты. В августе 92-го директор музея бывшего КПП «Чарл