кой вышла осечка. Фантазия их иссякла на фамилии Горбачёв. Клотильда выделяет заслуги профессора Кайля, объясняющего немцам характер творчества Пушкина и его значение для России, к российским же пушкинистам относится со значительной долей иронии: «Вы только вдумайтесь в названия их трудов — „Пушкин и музыка“ „Пушкин в гамаке“, „Пушкин и пчёлы“, „Пушкин и дождь“… Я, конечно, сознательно утрирую, но иначе не могу выразить своего отношения к подобным исследованиям. И прошу вас, не осуждайте меня за это. Я уверена, что сам Пушкин посмеялся бы над приторным почитанием. Чинопочитание претило ему. Бунтарь по духу и складу характера, он и в наше время был бы критически настроен к любой власти и не смог бы смолчать, видя, что происходит с Россией. Его отправили бы в ссылку, как Сахарова или Солженицына. Никогда не покоряясь власти, он всегда оставался самим собой, в чём, собственно, и состояла важная причина его популярности». Вот я и получил долгожданный ответ на свой вопрос. Всё дело в национальном характере. Если немец может с максимальной силой в данный момент испытывать одно из двух чувств — любовь или ненависть, то русский способен ощущать одновременно и то, и другое, причем с равной силой. Примеров достаточно у Шиллера и Достоевского. Вот почему русский национальный характер так легко узнаётся в произведениях Пушкина и так трудно передаётся поэтическими средствами немецкого языка.
20 февраля 1992 г. Кёльн — Бонн. В. Илло Граф — Е. Бовкуну:…, кроме списка участников семинара для русских журналистов «Радиостанции Германии публично-правовые и частные», который мы проводим с 22 по 26 апреля в нашем тренинг-центре, мне понадобятся также их адреса и должности. Я должен передать их в немецкое посольство в Москве для оформления виз. Я уже направил приглашения г-ну Михаилу Федотову и его коллегам — Владимиру Надеину, Павлу Гутионтову, Владимиру Бакштановскому, Андрею Цитовскому и другим… Руководитель центра В. Илло Граф.
Полёты стрижей во сне и наяву. Я замечал, что стрижи, пронзая пространство росчерком своих стремительных крыльев низко над берегом, взмывают над водной гладью, словно признавая священное право реки на её ареал. Эту картину я наблюдал много раз с балкона Ирочки Герстенмайер в Обервинтере. Рейна не было видно за деревьями, но он угадывался за ними по тонкой тёмной полоске на небе и полётам стрижей. Они проносились над крышей и над верхушкой мохнатой пихты, расстилавшей нижние ветви прямо по земле, и улетали к Рейну, словно воспаряя к невидимой горе. Проделками стрижей можно было вдоволь налюбоваться и у нас, в России, в славном наукограде Черноголовка, где долго жили мои внуки ГриФеды (Гриша и Федя), для которых я писал стихи и сказки. А тогда я в очередной раз созерцал ухоженный газон, по которому метались тени птиц, и вместе со мной предавался созерцанию природы Ирин Саня — умнейший из всех известных мне котов, как вдруг раздался звонок и явился гость: плотный мужчина с профессорской бородкой. Это был Миша Федотов, тогдашний российский заместитель министра печати, в недавнем прошлом беспартийный юрист и наполовину диссидент, неподражаемый исполнитель романсов под гитару, человек, щедро наделённый чувством юмора. Ирочка захотела с ним познакомиться после того, как я рассказал ей о семинаре в учебном центре «Немецкой волны». О публичном или общественно-правовом радиовещании и телевидении у нас тогда знали понаслышке, я написал об этом статью, но её не напечатали (так же, как и статью о коммерческой логистике) «из-за отсутствия у читателей интереса к боковым темам». В апреле 92-го руководитель русской службы «Немецкой волны» Бото Кирш, долго работавший корреспондентом в Москве и бегло говоривший по-русски, пригласив меня участвовать в одной из его передач, рассказал о семинаре для иностранных журналистов в учебном центре этой радиостанции и познакомил с руководителем упомянутого центра Илло Графом. Я не упустил редкой возможности и сразу же предложил ему пригласить для участия в семинаре группу российских журналистов. Предложение было принято. Делегацию с помощью руководства «Известий» сформировал в Москве мой друг Юрик Казаков, которого я тоже желал видеть в её составе. Но он по скромности укомплектовал делегацию людьми, которым, по его мнению, такая поездка была «более необходимой». Группу возглавил Михаил Александрович Федотов, с которым мы сразу нашли общий язык и подружились. А потом нам с женой представилась возможность познакомиться с Машей Федотовой (Марией Михайловной Глузской) и с очаровательной Ксюшей, приехавшей учиться в Боннский университет — будущей близкой подругой нашей дочери. Мы немного опекали Ксюшу в годы учёбы и, когда она появлялась у нас на Вулканштрассе вместе с Таткой или одна, радовались ей, как человеку близкому и светлому. Она приносила тепло и свежесть и пользовалась устойчивой благосклонностью нашего гордого кота Чака, несмотря на то, что была потенциальной «собачницей»: в доме Федотовых внештатными членами семьи считались лабрадоры. Иногда и Ксюшины родители заглядывали в нашу деревню Мелем у подножия доисторического вулкана. Встречи участились, когда Мишу назначили послом РФ в ЮНЕСКО: от Парижа до Бонна — рукой подать. Однажды мы удостоились чести быть приглашены в резиденцию г-на посла, и, как белые люди, провели два дня в роскошных апартаментах для гостей — с деревянными потолками и тяжёлыми дверьми высотой в три метра. В воскресенье вечером Миша повёз нас к себе домой на вечеринку с его московскими друзьями. Взяв гитару, хозяин исполнил шутливый романс о перевоплощениях актёра, полюбившегося английской королеве, и еще две-три песни. Нам хотелось бы дольше слушать приятный баритон с неуловимой акцентировкой шипящих звуков, но Миша уступил сцену гостю, которому тоже хотелось солировать — Юре Щекочихину. Потом, уже из Москвы, где Миша возглавил секретариат Союза Журналистов, мы получили от него в подарок диск с записью нескольких романсов, исполненным им по радио вместе с Сатаровым. Чувствительнее всего ударили мягкими молоточками по струнам души слова: «Пора собираться по старым квартирам… пора собираться, пора возвращаться, мальчишки». Сами того не сознавая, мы ищем в своём окружении созвучности каким-то ожиданиям и настроениям. И я должен признаться, незатейливый призыв романса в сочетании с бархатными оттенками Мишиного баритона послужил мне дополнительным сигналом к тому, чтобы ускорить сборы к возвращению в Россию из затянувшейся командировки. Осенью 99-го, когда меня в последний раз избрали в Правление Союза иностранной прессы ФРГ, я получил от Миши весточку из Праги: «Дорогие Бовкуны, вы нам милы и нежны. Вместо устного привета мы вам шлём бутылку эту. Пусть глоточек „бехеровой“ смоет всё, что вам… не нужно!»
Витинёво. Дети растут и становятся патриархами для своих детей и внуков. И тогда их вселенная — семья с многочисленными родственниками и друзьями, достигнув пределов расширения, начнёт сжиматься до размеров ядра новой семьи-вселенной, которой суждено расширяться уже в ином направлении и в новом составе. Для меня таким последним расширением стало «Витинёво», загородный дом наших сватов на северной окраине Москвы, который сразу и навсегда я ощутил частью Отчего дома. Александр Григорьевич и Валентина Павловна Антипенки. Талантливый ученый-физик и предприниматель из наукограда Черноголовка, с корнями в Запорожье, с разносторонними интересами и увлечениями и детский врач-ларинголог с самым широким кругом медицинских познаний и пациентов, которые могут позвонить ей в любое время суток и в любые часы. Самоотверженность и доброта Валентины Павловны, её деятельное участие в противоборстве с недугами не только близких, но малознакомых людей не знают границ. Даже собственный дискомфорт не позволит ей предать забвению благо любимых внуков — ГриФедов и Пашки. Меня она дважды вытаскивала из состояния, близкого к безнадёжному. И не только меня. Витинёво. Уютная церквушка на берегу водохранилища, в ней крестили Пашку. Скромный памятник жертвам войны и другой — тем, кто погиб при строительстве сталинского канала. Прогулки вдоль канала, футбол с ГриФедами. Детская рыбалка и детский поход с тушёнкой, сваренной на костре. Шашлык для взрослых во вдохновенном исполнении Юры Антипенко. Долгие беседы о насущном и мировом за обедо-ужином. Неотразимое природное обаяние моего редкого собеседника — «дяди Вовы» (Владимира Григорьевича) и столь же продуктивный обмен мнениями о политике и музыке с Валентином Валентиновичем — свояком моего свата. Всё это наше Витинёво, которое, возможно, и станет новой вселенной для наших детей и внуков.
Читатели и зрители. Письма и мнения. Диалоги. Эпистолярный жанр — особая категория творчества. Не все его любят, а зря. В переписке наших классиков не меньше поучительного, чем в их художественных произведениях. В собраниях сочинений отечественных и зарубежных писателей я всегда заглядывал и в последние тома, где содержались письма. Духовная инфляция, мелководье тиражей, разнокалиберность и мешанина информации Интернета отучили современных россиян от классического эпистолярного жанра, перелётные птицы писем уступили место мотылькам-эсэмэскам. В западной журналистике письма читателей играют незначительную роль. В советских газетах, где были отделы писем, принято было отвечать на каждое, даже на откровенно графоманское. Один из выпускников Иняза, бывший «фотоновец», подрабатывая на каникулах в отделе писем «Литературки», принёс нам такой лирический перл «начинающего поэта»: «Я за тобою семеню, догоню — осеменю». Лично мне во время работы в журнале «За рубежом» пришлось по распоряжению главного вежливо отвечать автору «антифашистской поэмы», почему мы не сможем её напечатать. Там были такие строки: «Я — Харро Шульце-Бойзен, я — Бойзен-Либертас. Обманутые немцы, мы боремся за вас. Недаром же союзники второй открыли фронт. Поэтому нацисты такой несли урон(т)». До зарубежных собкоров доходили не все читательские отклики. Но мне вполне хватало и того, что я получал, работая для «Известий» и для русскоязычных изданий в Германии. Я многое узнавал из них, получая пищу для собственных размышлений. Старался отвечать. Осталось без ответа одно, странное, не имевшее точного обратного адреса. Его передали мне коллеги из берлинской газеты «Русская Германия», с которой я тогда активно сотрудничал: