линейку», т. е. «линию производства». Ёмкость сорного словечка «круто» невероятна: оно вмещает сотни выражений восторга, настолько же обедняя наш великий и могучий язык. Неуклюжи попытки воспроизвести иноязычный термин. В Германии за всеми нововведениями внимательно следит Институт немецкого языка, не допуская перенасыщения немецкой лексики нелепыми заимствованиями. Грибоедов устами Чацкого высмеивал полуобразованных дворян, коверкавших русский язык в угоду французскому. Сейчас некому осудить уродливое (или угодливое) подражание в отечественных СМИ немецким или английским словам и выражениям. Институт русского языка предпочитает хранить гордое молчание, не вмешиваться. Желающих ознакомиться с другими примерами отсылаю к своей книге «Его Язычество Косноязычие» (заметки вредного редактора).
Ассоциации. Видения. Картинки с выставки. Россия и Германия. Природа и люди. Разные привычки и нравы и в той же мере необычные ассоциации при личном контакте. Рейн и Лорелея. Созерцая с утёса русалки Лоры величественную гладь рейнских излучин, я вспоминал гоголевские строки «Чуден Днепр при тихой погоде». Глядя на континент с красных скал Гельголанда, разделял убеждённость Хофмана фон Фаллерслебена, посвятившего родине вдохновенные строки: «Германия превыше всего!» Ограниченные в своём фанатизме кавычечные патриоты национал-социализма, а затем их идейные соперники извратили смысл поэтического признания. «Превыше всего» для поэта была только Родина, а не завоевание ею чужих территорий, о чём фон Фаллерслебен и не помышлял. «Столбы-Гулливеры» на Эльбе. Впервые увидев в Саксонии это чудо природы — гранитных великанов, созданных природой в незапамятные времена, я почему-то вспомнил Гурзуф и легенду об Аюдаге: поразившую моё детское воображение гигантскую медведицу, уснувшую у моря. Родина превыше всего. Конечно же — Крым наш! И он останется национальным достоянием России, сколько бы раз не «передаривали» его правители и какие бы спектакли не устраивали вокруг этого кавычечные патриоты.
Обида за родное Отечество естественна, хотя и возникает порой на пустом месте. В заметке «Обелиски на обочине», опубликованной в своё время в «Известиях», я неумышленно обидел градоначальников скромного городка Бохольт, назвав его «провинциальным». Но что поделаешь, если слово «провинция» я воспринимаю положительно. Мне всегда были по сердцу русские и немецкие города в глубинке: каждый с неповторимым очарованием лесов и парков, рек и речушек, луковок и шпилей маленьких церквей, а главное — с неисчерпаемой сокровищницей говоров и выражений, типичных для каждой местности. Провинция — это совсем не глушь, куда Фамусов собирался сослать свою дочь за непослушание. Жители Саратова, кстати, не обижались за это на Грибоедова. И потом слово это по латинскому его корню означает любой (завоёванный) населённый пункт, удалённый от столицы. Там и познаётся лучше всего народный характер.
Щедрой россыпью распределились по территории современной Германии драгоценные жемчужины — разновеликие, подчас совсем крошечные пряничные города, в которых усердием местных жителей и благоволением матушки Истории сохранились неповторимые творения человека и природы. Ветцлар, где великий Гёте нашёл сюжет для «Страданий молодого Вертера». Виттшток-на-Доссе с харчевней «У старого шведа». В сентябре 98-го в городе открыли Музей 30-летней войны. Витценхаузен. Не каждый журналист устоит от искушения принять участие в тамошних выборах «Вишнёвой королевы» или полюбоваться изумительным видом с Воровской башни. Гельнхаузен. Гессенская резиденция Барбароссы. Историческая веха на «дороге Рейха», соединяющей Франкфурт с Лейпцигом. Лар в Хунсрюке. Единственный солдатский город Германии. Лимбург с фресками XIII века в романском соборе. Мельзунген, шумно отмечающий в июне Праздник родины. Михельштадт, где гудит Оденвальдский «Пчелиный рынок». Узлар, в котором горожане отмечают Праздник кучеров. Ханноверш-Мюнден у слияния Верры и Фульды, ставших истоками Везера. Хитцаккер — древнейшая колыбель культуры вендов. Город Вильгельма Раабе Хольцминден с Музеем кукол и игрушек. Шёппенштедт под Брауншвайгом с ежегодным избранием «Брата Уленшпигеля». Карточный суд Альтенбурга в Тюрингии. Исторический парадокс уютного Ландштуля в Пфальце, где с августа 34-го стоит на городской площади единственный конный памятник Гитлеру (или его двойнику, в чём скульпторы так и не признались) с названием «Молитва перед битвой». Монастырь Мария Лаах и круглые вулканические озёра в Айфеле. Оригинальны сюжеты, поучительны истории, и нет предела фантазии творцов и любознательности исследователей.
Сюрпризы таможни. Перед окончательным отъездом мне выдали в Бонне справку: «Настоящим подтверждается, что Бовкун Евгений Васильевич в период с 1985 года по настоящее время (2005 г.) находился в Германии в служебной командировке и был аккредитован при Федеральном ведомстве печати в качестве корреспондента российских изданий. Консул Генконсульства РФ в Бонне Д. А. Новиков». Таможенники в Бресте смотрели на меня с удивлением («Зачем едет? Чего не остался?»), быстро и чисто формально досмотрели багаж и один спросил: «Оружие везёте?» Я знал, что шуток таможенники не любят и раздумывал, как бы тактичнее построить отрицательный ответ. Но второй таможенник ответил вместо меня: «Конечно, везёт! Его оружие — перо!» И я вспомнил по ассоциации давний разговор с моим институтским другом Володей Щегловым, который после окончания Иняза пошёл работать на таможню в Шереметьево. Я спросил его: «Как вы определяете, кого надо прощупать? По стуку?» Он засмеялся: «По стуку, конечно, тоже. Но вообще-то главное в нашем деле — наблюдательность и психология. Знаешь, какие асы есть. Один, например, только по форме колпачка авторучки, видневшейся в кармане пиджака и по напряжённым плечам пассажира угадал, что это „мини-фаустпатрон со слезоточивым газом“». Профессионал — он и в Африке профессионал.
Свой крест не легче чужого. Вернувшись в Москву, я покрестился. Этого хотел мой сын. Этого хотела моя бабушка. А мама неоднократно говорила мне, что бабушка, приехав в Москву из Ялты, покрестила меня тайно, чтобы у отца не было неприятностей по службе. Я этого не помню. Но я помню бабушкины рассказы и бабушкины книги. Крестивший меня батюшка подчеркнул разницу в основных ценностях православных и католиков: у нас Бог — Любовь, а у них Бог — Судья. Но разве может существовать одно без другого? Разве православный русский человек, любящий своих ближних, не восклицает в минуты глубочайшего разочарования и отчаяния: «Бог ему судья!» Разве не прав был Лермонтов, скорбя о Пушкине: «Но есть и Божий суд, наперсники разврата, есть грозный Судия, он ждёт…» Разве не восклицал возмущённый Пушкин в «Борисе Годунове»: «И не уйдёшь ты от суда мирского, как не уйдёшь от Божьего суда!» Меня всегда глубоко трогали строки Некрасова о пилигримах: «И пошли они солнцем палимы, повторяя: „Суди его Бог!“, разводя бесконечно руками, и покуда я видеть их мог, с непокрытыми шли головами». В этом смирении Любовь уничтожалась Отчаянием. А разве противоестественно для нашего мятущегося разума ожидать Божьей кары за тяжкие грехи? И не потому ли мы смиренно прощаем реальные и мнимые грехи друг другу в «прощальное воскресенье» и говорим: «Бог простит!», что каждый грешник в глубине души больше ждёт Божьей кары, нежели прощения!
Могу согласиться, что мой Бог — это Любовь, хотя всю мою сознательную жизнь я шёл к этому скорее от противного. Неприятие фальши и подмены понятий долго оставалось для меня главным. Размышления на эту тему в своё время побудили меня написать большую статью о системе тотальной дезинформации, существовавшей в советские времена. Она сформировала психологию нескольких поколений интеллигентов-конформистов. Отторжение фальши стало для меня ипостасью Любви. Однажды, когда мы гостили у наших друзей Чеховых в Стокгольме на Новый год, Саша с неожиданной для меня проникновенностью поблагодарил меня за то, что он состоялся как личность. Позже, на своё 60-летие я услышал то же самое от других. Сам я не задумывался о результатах своей «просветительской» деятельности, которая заключалась в распространении печатной и устной информации. Будучи интеллигентом-конформистом по принадлежности к определённому гражданскому сословию, информацию я распространял нонконформистскую. Но, очевидно, моя популистская аналитика была востребована. Интересы читателей и слушателей, разумеется, не совпадали. Одни благодарили за то, что написали диссертации по моим публикациям или по-новому стали что-то воспринимать. Другие за помощь в поиске пропавших во время войны родственников или за получение важных для установления истины документов. Было много просьб об установлении деловых и творческих контактов. Я не считаю эти благодарности заслуженными, потому что шёл к божественному кредо Любви от противного. А если отбросить общепринятые эпистолярные реверансы, останется главное: исполнение журналистской миссии по обмену востребованной информацией. Я и сейчас не могу сказать, что любовь к «униженным и оскорблённым» руководит всеми моими помыслами и действиям. Зато признаюсь, что американские картины с хеппи-эндом нравятся мне тем, что киношное торжество добра побуждает к самоочищению. Я не вёл классический дневник, не обладая достаточной скрупулёзностью в обращении с датами, но оставлял письма родных и друзей, чтобы сохранить для потомков картинки прошлого, и сохранил многое из деловой переписки, сопровождавшей формирование профессиональных навыков. Переписка занимала не последнее место в моём распорядке. И за всё время общения со слушателями и участниками дискуссий я неизменно ощущал симпатии к моей стране и её народу. Какие бы ни происходили перестановки в её руководстве и метаморфозы в её экономике, интерес этот не снижался. Были заинтересованы в сотрудничестве двух стран и читатели «Известий». В заключение — некоторые письма, прямо или косвенно характеризующие тогдашнюю миссию «Известий» и разносторонний интерес немецкой общественности к событиям в России.