Юго-запад Батны занимал старинный арабский квартал Змаля. Почти в каждом алжирском городе есть своя «змаля»[9]. Когда-то так именовались места расквартирования турецких гарнизонов. После ухода турок сюда стало потихоньку перебираться местное население. Европейцы старались селиться на почтительном расстоянии от Змали, и граница между коренными жителями и колонистами отмечалась широкими неровными пустырями, на которых весной, когда на короткое время вырастала невысокая трава, паслись серые густошерстные овцы. Следы этой «демаркационной линии» заметны и в Батне.
Несмотря на достигнутые независимым Алжиром успехи в области обеспечения населения жильем, проблема Змали по-прежнему стоит весьма остро. В батнинской Змале, впрочем как и во всех остальных, не было водопровода, в домах отсутствовала канализация. Незаасфальтированные глинистые улицы зимой становились практически непроходимыми. Там вязли грузовики, которые развозили по домам тяжелые газовые баллоны. В городе, где нет центральной газовой сети, без них не обойтись.
С одной из окрестных вершин Змаля напоминала большую деревню, притулившуюся на окраине вполне современного города.
Но и там есть перемены к лучшему. Кое-кто из обитателей Змали уже получил новое жилье. Ведь именно для них и строятся в первую очередь новые дома. Государство предоставляет ссуды на частное строительство. Есть проект перестройки всего этого старого квартала.
Батнинки
Пятиэтажный дом, где мы поселились, стоял на окраине Батны в окружении точно таких же бетонных коробок, в которых некогда размещался санаторий для офицеров НАТО.
С крыши открывалась панорама города, окаймлявших его гор и бесконечных равнин. Говорят, «виден как на ладони». В данном случае это выражение следовало понимать буквально. Город казался крохотным, миниатюрным, этаким «городком в табакерке». Долгие летние и весенние закаты окрашивали его в оранжевый цвет. Среди домов поднимались минареты. Солнце садилось, и зеленые горы становились серыми, очертания кварталов и домов расплывались, вспыхивали огоньки. Проходило совсем немного времени, огоньки таяли, и город засыпал. Лишь на шоссе, проходившем по краю равнины, вдалеке изредка вспыхивали фары автомобилей. Над крышей зажигались яркие звезды — наступала африканская ночь. Приятно было сидеть на крыше летним вечером, после одуряющей дневной жары.
Кое-кто из жильцов укладывался там спать, разложив матрац прямо на шершавом бетоне. Любители чтения захватывали с собой свечу и при ее слабом свете перелистывали страницы. Пламя стояло неподвижным желтым столбиком, вздрагивавшим лишь от глубокого вздоха.
В доме напротив жили алжирцы. Каждое утро начиналось с того, что женщины вываливали на балконный парапет разноцветные ковры-покрывала, раскладывали продолговатые жесткие валики-подушки, и дом принимал вид витрины универсального магазина.
Лишь один балкон был пуст, а соседнее с ним окно закрашено черной краской. Дворовая «легенда» гласила, что его замазал один чересчур ревнивый супруг, не только запретивший своей жене появляться на балконе, дабы не привлекать взоров чужих мужчин, но и на всякий случай лишивший ее возможности показываться в окне.
Женский вопрос в Алжире очень сложен. Положение женщины там издавна определялось нормами шариата, существенно ограничивающими ее права. По Корану женщина полностью зависит от мужчины. В священной книге есть несколько положений, определяющих ее зависимость. По преданию, аяты Корана, ограничивающие права женщины, были внушены пророку Мухаммеду одним из его ближайших сподвижников — женоненавистником Омаром.
В Батне, как и вообще на востоке страны, замужние женщины обязаны ходить в черных покрывалах (миляи). На западе более распространены покрывала античного покроя, но уже белые (хаик). На лице они носят уджару — белую повязку на тесемках, закрывающую нижнюю часть лица до уровня глаз. Уджара обшита узором с бахромой.
Некоторые, в основном работающие женщины, ни миляи, ни уджару не носили. От нее почти отказались и в семьях интеллигенции. Но часто даже эмансипированная женщина не пренебрегает миляи, особенно если она едет в деревню к родственникам. При стариках они считают себя обязанными показать свое уважение к традиционным обычаям.
Врачи, кстати сказать, полагают, что ношение уджары способствует простудным заболеваниям. Под повязкой (нередко нейлоновой) женщина не получает достаточно воздуха, кроме того, в уджаре скапливается пыль.
Скрывая от мира женщину, ни миляи, ни уджара не способны убить в ней интерес к жизни, к сложным происходящим в современном мире событиям. Укутанная в черное покрывало, делающее ее похожей на пингвина, закрытая белой уджарой, алжирка остается бойким, энергичным существом, решительно отстаивающим свои права.
За последние годы женщины принимают все более активное участие в общественной жизни. Есть среди них педагоги, врачи, медсестры, продавщицы. Недавно в одной книге я прочел, что алжирка заходит в магазии очень редко, дабы не общаться с посторонними мужчинами. Судя по Батне, это высказывание не совсем верно. Именно женщины в этом городе и составляют основную массу покупателей. На кооперативном рынке обычно две очереди — одну составляют мужчины, другую женщины. Последняя намного длиннее и голосистее.
В Батне активность и смелость слабого пола подкрепляется тем, что здесь много женщин шавийя, держащих себя с мужчинами более независимо, чем арабки. Высок их авторитет в семье. Нередко мужчины советуются с ними в серьезных делах. Женщины шавийя не носят покрывал (исключение составляют лишь те, кто вышли замуж за арабов). Шавийя одеваются ярко: красная или сиреневая юбка, пестрая блузка, на голове накручен платок.
Для Алжира в целом многоженство не характерно. Однако семьи, в которых две, три, а то и четыре жены все же имеются. Непривычно для немусульманина выглядят такие семьи на прогулке: впереди шествует отец, держа за руку одного из сыновей, а за ним, окруженные толпой ребятишек, семенят супруги.
Чаще всего подобную картину можно видеть вечерами или в выходной день (с 1979 года, согласно мусульманской традиции, выходной день в Алжире — пят-яйца). Центром притяжения всех горожан в этот день становится базар. Туда спешат закупить продукты на предстоящую неделю.
На рынке
Главный базар Батны размещается в просторном двухэтажном здании, построенном уже после революции. Первый этаж занимают кооперированные торговцы. Цены у них пониже, зато и очереди подлиннее. Все самые лучшие товары разбирают те, кто приходит туда с первыми петухами. На грифельной доске мелом проставляются цены. Они меняются в зависимости от сезона. Покупатели берут всего помногу, и стоящие в хвосте беспокойно заглядывают за прилавок, боясь, что товар кончится до того, как подойдет их очередь.
На второй этаж ведут две лестницы. Возле одной из них сидят босые старики в коричневых бурнусах и продают яйца. Прежде чем совершить торговую сделку, они степенно беседуют с покупателем. Один из них постоянно жалуется на ревматизм.
Здесь же, на втором этаже, продается мясо. На прилавках лежат бараньи и телячьи головы, с крюков свешиваются серые морщинистые коровьи желудки — «рубцы», горкой лежат острые колбаски из потрохов — мергезы.
Мясники поглядывают на покупателей свысока. В иерархии рыночных торговцев они занимают особое место. Это наиболее богатая и оттого нагловатая публика. Мясо дорого, и цены на него растут. Причем происходит это почти незаметно. Лишь год спустя обнаруживаешь, что у мясной лавки приходится оставлять вдвое больше динаров, чем прежде. В Батне мясо по карману далеко не всем. Обычно торговцы предлагают кусок весом в два-три килограмма, а когда их просят взвесить что-нибудь поменьше, то они строят разочарованную мину. Впрочем, они не брезгают продавать говядину и баранину по 100 и 150 граммов, бросая при этом на покупателя столь уничтожающий взгляд, что бедняга спешит как можно быстрее расстаться с этим «хозяином рынка».
По сравнению с мясниками зеленщики казались настоящими ангелами. Главная причина их «ангельского» характера весьма прозаическая — конкуренция с кооперативным сектором.
Овощи и фрукты, тщательно промытые, соблазняющие своей формой, цветом и запахом, сложены в аккуратные пирамиды. Проходя мимо идеально круглого, крупного картофеля, огромных оранжевых клемантин, помидоров величиной с детскую голову, ярко-зеленого лука, петрушки, я забывал о ценах. Предупредительные и вежливые зеленщики могли подложить зазевавшемуся; клиенту товар отнюдь не «с витрины». Сумки наполнялись мгновенно. Минут через пятнадцать можно покидать второй этаж.
Есть в Батне еще один базар — совсем маленький. В отличие от главного, называемого на французский манер «Алль сентраль», базарчик носит исконно арабское имя — сук. Через него проходит главная шириной метра полтора и длиной метров пятьдесят «улица», вдоль которой выстроились сбитые из фанеры, картона, крытые жестью лавки, собственно, даже не лавки, а палатки, заваленные самым разнообразным, часто ношеным и подержанным, товаром. По внешнему виду сук немного напоминает палаточный лагерь кочевников. По вечерам торговцы складывают нераспроданные пожитки в большие, видавшие виды чемоданы и разбредаются по домам. Тот, кто прибыл издалека и не имеет денег, чтобы заплатить за скромный ночлег в гостинице, устраивается тут же, расстелив на земле бурнус или кашабийю.
Ярко светится керосиновая лампа, собирая вокруг себя окрестную мошкару, греется на примусе небольшой кофейник с кофе, которым начинается и кончается рабочий день любого торговца на Востоке.
О чем говорят батнинцы
Хотя от рынков — большого и маленького — до дома не так уж и далеко, тащить переполненные сумки не хотелось. Я брал такси. Как правило, таксисты Батны пребывали в бездействии: город маленький. Ехать некуда. До самой дальней точки можно без особых усилий добраться пешком. На всю Батну в то время был один маршрут городского автобуса, по которому ходили две-три полупустые машины. Так что транспортной проблемы в городе практически не существовало.