аниями и другими социальными катаклизмами, чтобы дать заключение о сейсмоопасности местности, где должно развернуться большое гражданское строительство.
Наша группа работала во многих городах Ливии, исколесила побережье от Триполи до Марсы Сусы, стоящей на месте античной Аполлонии, углублялась в Сахару. Особенно часто навещали мы Бенгази, где в общей сложности прожили больше двух месяцев.
Впервые мы прилетели туда в сентябре на «Боинге» ливийской авиакомпании с тунисским экипажем. Полет длился около часа. Почти столько же, сколько от Москвы до Ленинграда. Летели над заливом Большой Сирт, широким полукругом вдающимся в ливийский берег.
Бенгази появился неожиданно; сверху он казался очень маленьким. Вплотную к его кварталам подступала желто-бурая с красными подпалинами пустыня. Сделав круг, самолет резко пошел на снижение. Еще минута — и мы шагнули на нагретый асфальт бенгазийского аэропорта Бенина… Градусник показывал 30 градусов жары. После промозглой погоды Триполи она показалась приятной.
Разобрав у багажных тележек свои чемоданы, мы, не теряя времени, покатили в сторону города. По дороге нас обогнал кортеж автомобилей только что приземлившегося в Бенгази короля Саудовской Аравии Халеда. Коронованная особа торопилась в свою резиденцию.
Пропустив короля, мы продолжили путь и вскоре остановились возле четырехэтажного дома, арендованного советскими буровиками, помогавшими в соответствии с советско-ливийским соглашением наладить в стране добычу нефти, и специалистами по сельскому хозяйству, составлявшими карту почв Ливии.
Утром следующего дня мы отправились в университет Гар-Юнис, названный так по расположенному неподалеку селению. Создан университет был на базе бенгазийского Политехнического и Искусствоведческого колледжей. Кроме того, в 1967 году с университетом были объединены ряд колледжей Триполи, а в 1971 году — Колледж арабо-исламских исследований в Бейде.
Таким образом, все высшие учебные заведения Ливии образовали как бы единый университет, факультеты которого находились одновременно в Триполи и в Бенгази. В январе 1973 года в Бенгази был открыт Научно-исследовательский центр. В августе 1973 года все триполийские факультеты были объединены в университет, названный в честь революции 1969 года университетом Первого сентября, а бенгазийские, с факультетом в Бейде, — в университет Гар-Юнис. В состав Гар-Юниса вошли, таким образом, 10 факультетов, на которых обучалось свыше 10 тысяч студентов.
Новое здание университета построено в 1974 году. Разработали его проект английские архитекторы, а строили специалисты из Югославии и ФРГ. Невысокие здания расположены на первый взгляд хаотично. Окончательно я разобрался в планировке Гар-Юниса лишь с помощью снимка сверху. На самом деле он построен очень симметрично. В центре — учебные корпуса, образующие почти идеальное кольцо, состоящее из 12 массивных «отсеков». К ним пристроены конференц-залы, стены которых окрашены в красный цвет. Справа и слева от учебных корпусов — трехэтажные общежития, сзади — овальной формы библиотека. На общежития «одеты» специальные бетонные рамы, предохраняющие комнаты от прямых солнечных лучей.
Симметрию нарушает здание ректората, находящееся в восточной части университетского городка. К нему ведет шоссе, разделенное на две полосы мелким бассейном.
Корпуса факультетов, библиотеки и общежитий соединены переходами, защищенными козырьками. В середине университетского двора разбит сад, деревья растут и вдоль корпусов.
Перед университетом — автомобильная стоянка. Студенты не ходят в Гар-Юнис, а лихо подруливают к нему на машинах. Нефтяные богатства Ливии превратили автомобиль из роскоши в средство передвижения. Девушек и молодых женщин в храм науки подвозят их отцы, мужья, братья. Студентки носят брюки. Появляться на занятиях в юбках им запрещается.
Во всех учебных помещениях университета микроклимат: и в жару, и в прохладную сырую погоду здесь поддерживается приятная комнатная температура. Библиотека располагает четвертью миллиона книг. Они не запрятаны в далекое хранилище, а стоят на открытых просторных стеллажах. Чтобы взять книгу, не требуется выписывать никакого требования. Мы приходили и брали с полки все, что нужно. Столы в библиотеке не расставлены, а как бы небрежно рассыпаны между стеллажами. У одного стола — два стула, у другого — только один. Отсутствие жесткого порядка в библиотеке делало ее похожей на большой, предоставленный в твое собственное распоряжение кабинет. Это давало возможность для столь необходимого в работе уединения. Здесь можно было укрыться за книжной полкой от посторонних глаз, немного пройтись, никому при этом не мешая.
Библиотека занимает два этажа и подвал. На первом этаже — книги на арабском языке и каталоги. Здесь же находится и зал периодики. На его стендах много разнообразной печатной продукции, но читателей в основном интересовали яркие иллюстрированные журналы.
Второй этаж отведен под литературу на европейских языках. Широкий коридор делит его на два зала: первый — для «технарей», второй — для «гуманитариев». Не знаю, как обстоит дело с естественными и точными дисциплинами, а полки с трудами по истории, литературе и философии вызывали досаду. Во-первых, своей скудостью, во-вторых, преобладанием малоценных работ и западных изданий преимущественно пропагандистского характера и, наконец, неразрезанными страницами у доброй половины книг. Хотя учебный сезон уже начался, библиотека Гар-Юниса отнюдь не была переполнена студентами, не торопившимися с возвращением в университет.
В библиотеке очень интересный справочный отдел. О его хранителе, докторе Кутейте… — рассказ особый.
В подвальном этаже хранились старые периодические издания, полузабытые ежегодники, толстые научные журналы. В подвале сидел маленький добродушный человек, угощавший редких посетителей его «подземелья» сигаретами.
Взяв книгу, не обязательно ставить ее на место. Библиотекарь делает это сам или, по желанию читателя, оставляет у себя до следующего дня. На выходе у турникета два контролера равнодушно взирают на проходящих читателей. Некоторые идут в читальный зал с портфелями, кейсами.
— Много ли воруют книг? — спросил я однажды библиотекаря.
— А зачем их воровать? — ответил он вопросом на вопрос.
Заведующий справочным отделом Кутейт, услышав тот же вопрос, только покачал головой:
— Таскают, конечно, таскают, только для чего им это надо.
Доктор Кутейт
Когда бы ни заходили к Кутейту, он сидел в кресле, поглаживая правой рукой широкую аккуратную бороду и вдохновенно глядя в арабскую рукопись, испещренную пометками. Внешность Кутейта не вязалась с гладкими столами библиотеки, японскими наушниками, копировальными машинами и микроклиматом. Казалось, он забрел сюда из XVII века, когда Бенгази был центром караванной торговли и на его улицах вспыхивали мятежи против наместников турецкого султана. Белоснежная сорочка и галстук явно не шли к его бороде. Он походил на средневекового мудреца. Вот сейчас он оторвется от чтения, приласкает растрепавшуюся бороду и изречет…
Кутейт неторопливо поднимал глаза от книги:
— Салям алейкум!
— Алейкум ас-салям, — отвечали мы и проходили на свои рабочие места.
Почти всегда коротая время в одиночестве, Кутейт радовался возможности поговорить с кем-нибудь, и мы стали внимательными слушателями и собеседниками. Охотнее всего он беседовал с Мишей Рощиным, обладателем почти такой же, как у Кутейта, бороды и степенного неторопливого характера. В перерывах Миша подсаживался к Кутейту, и начинался разговор. Говорил в основном Кутейт. Миша молчал, уставившись на кончик своей бороды. Казалось, встретились два восточных философа, которым есть что сказать не только друг другу, но и всему человечеству.
Кутейт утверждал, что ведет свое происхождение от одного из бедуинских племен Сахары, поселившихся на побережье в прошлом веке. Он возводил свою родословную чуть ли не к гарамантам, загадочному народу, неизвестно откуда пришедшему в Сахару в начале I тысячелетия и непонятно куда исчезнувшему в VII веке н. э. Миша, успевший вдоволь начитаться книг и статей о гарамантах, быстро уверовал, что перед ним живой потомок некогда могучего народа, и с каждым разом внимал Кутейту все с большим почтением.
Между тем выяснилось, что отдаленный потомок гарамантов — ревностный мусульманин, следовал всем обычаям и традициям ислама. Кутейт никогда не пропускал время молитвы, исправно посещал мечеть. Почтенный доктор имел трех жен, живших между собой, по его словам, в мире и согласии.
Как-то Кутейт обмолвился, что пишет книгу. Мне показалось неудобным расспрашивать о ее содержании, хотя и было очень интересно узнать, над чем он работает. Кутейт молчал, раздумывая, стоит ли рассказывать о своих замыслах. Потом вздохнул и, видимо, решившись, произнес:
— Я хочу написать о наших традициях, о том, какое значение имеет их сбережение для общественного развития. Будущее нашего общества во многом зависит от того, сколь правильно и разумно сумеем мы использовать наше прошлое. А наше прошлое складывается из двух элементов: того, что было накоплено арабами в доисламскую эпоху, и арабо-мусульманской цивилизации. Сейчас многие хотят идти вперед, даже не идти, а бежать без оглядки. Все гонятся за экономическим прогрессом. А не лучше ли оглянуться и посмотреть, не существовало ли то, что мы называем справедливостью и равенством, еще во времена пророка Мухаммеда? Прогресс может заключаться и в восстановлении всего хорошего, что было в нашей истории и погибло с приходом колонизаторов.
Кутейт сделал паузу.
— Главное, ничего не забыть — ни гарамантов, ни ислам…
Кутейт говорил, и чувствовалось, как он хочет, чтобы мы, его собеседники, поверили: для него это отнюдь не академическая, а живая проблема судьбы молодого поколения ливийцев, быть может, его собственных детей. Вопросу, который затронул Кутейт, посвящено множество работ исследователей, мусульманских богословов-улемов, но только теперь, беседуя с Кутейтом, мы особенно остро почувствовали, как много он значит для мусульман, мучительно размышляющих о путях развития общества.