Встречать их на пороге квартиры вышел сам хозяин. Кухмистер был одет в синий сюртук на четырех пуговицах и шелковый жилет, украшенный вышитыми цветами. Он лично принял шубу у поляка, шепнув ему на ухо, когда шуба оказалась на вешалке:
– Я вам, ваше высокоблагородие, в карман шубы только что еще сто рублей положил. Просьба у меня к вам нижайшая: прикажите вашему подчиненному на дочках моих жениться. Дело важнейшее. А благодарность, само собой, особо будет!
– А, так вот в чем дело было, – сказал Фаберовский. – Да только он же нищий!
– Как же! Нищий! Ха! – Кухмистер хмыкнул. – Покорнейше просим уделить мне минутку для разговора наедине у меня в кабинете – я вам все разъясню.
– Добже, – сказал поляк. – Заодно у меня будет к пану ответственное поручение по части нашей с Артемием Ивановичем службы.
– Всегда готов услужить, – расплылся в улыбке Петр Емельянович. Он распахнул дверь в гостиную и объявил: – Милости просим, гости дорогие!
Газовый вентиль справа от двери в гостиную был торжественно отвернут, и пятирожковая люстра на потолке загорелась еще ярче, осветив остававшиеся в полутьме углы комнаты. С дивана навстречу гостям поднялись три дамы.
– Вот, господа, знакомьтесь: моя жена, Агриппина Ивановна, и дочки: Глафира и Василиса.
Дочки кухмистера пошли не в отца: они были бы воплощенным идеалом московского купечества: коренастые, с пухлыми плечиками и ручками, с длинными густыми косами и типичными широкими ярославскими лицами, когда б не толстые носы-картошки, портившие всю красу. Мать их была из той же породы: рыхлая, широколицая, с толстыми, унизанными золотыми кольцами пальцами на полных руках.
– А запах-то какой! – шепнул на ухо поляку Артемий Иванович.
– Уже из ямы выгребной? – не понял поляк.
– Нет же, из столовой.
– Вот, Катенька, займи нашего гостя, а мне с господином Фаберовским кое-чего обсудить надо, – сказал кухмистер жене. – Пойдемте ко мне в кабинет.
Он взял поляка под локоток и провел его через столовую, мимо роскошно сервированного круглого стола к себе в кабинет, где усадил гостя в удобное кожаное кресло.
– Давайте, прежде чем перейти к вашему делу, обсудим мое, – сказал Фаберовский.
Кухмистер полез было в бумажник, но поляк жестом остановил его.
– Дело состоит в том, что наше ведомство исключительно интересуют инженер Варакута и его соседи.
«Проворовался, кот гладкий, – подумал кухмистер. – Хорошо, что я не поторопился и Глашу за него замуж не выдал».
– А квартира пана кухмистера – удобный пункт наблюдения за его домом.
– Так вы хотите посадить здесь своего человека?
– Нет. В нашем ведомстве не сомневаются в ваших верноподданнических чувствах и поэтому я намерен поручить наружное наблюдение за упомянутым домом вашему семейству.
– Одну, Бог даст, сплавлю, а второй и не останется ничего больше, как в окно глазеть… – пробормотал под нос кухмистер. – Почту за честь.
– Тогда раз в два дня я буду наведываться к вам, и просматривать журнал наблюдения, в котором необходимо помечать точное время прихода и ухода различных людей, не проживающих в доме госпожи Балашовой, с описанием их внешности.
– Вот и образование пригодилось, наконец, не зря я дочек в пансион отдавал.
– Ну, теперь можно и о вашем деле потолковать, – сказал поляк.
– Дело мое состоит в том, что ваш подчиненный является наследником крупного капитала, оставшегося за его отцом. И он об этом, похоже, пока не знает.
– А пан кухмистер, видимо, пытался на этот капиталец лапу наложить, пользуясь своей однофамильностью, так?
– Каюсь, был грех.
– И какова сумма?
– Сто тысяч рублей.
Поляк даже присвистнул.
– Этакому дураку да такое богатство!
– Вот и я о том же подумал, – признался кухмистер.
– И пан решил прибрать денежки, оженив его на своей дочке? Умно.
– Уж помогите мне, ваше высокоблагородие, за благодарностью дело не станет. – Кухмистер проникновенно посмотрел в ошалелые от известия глаза поляка, но увидел в них только черную зависть.
«Интересно, даст ли пан Артемий мне денег на дорогу к жене в Якутск? – думал в это время Фаберовский. – Свою-то он теперь бросит, зачем она ему нужна. Лишь бы только перед отъездом сюда он ее обрюхатить не успел…»
– Ну, что вы скажете? Мне все равно другим путем до капитала не достать, так я сейчас ему принужден объявить буду. Надо бы только, чтоб капиталец он мне отдал, а я уж его с дочерью содержать буду пристойно.
– Пять тысяч.
– В день свадьбы.
Они ударили по рукам и кухмистер пригласил Фаберовского пройти в столовую.
Хозяйка усадила Артемия Ивановича рядышком с собой на диван, а обе дочки поместились на диване напротив. От печки в углу накатывало тепло, в нагретом воздухе пахло рождественской елкой, стоявшей в противоположном углу. Артемию Ивановичу внезапно стало дурно. И дурнота эта была какого-то странного, непривычного свойства. Сперва он подумал, что эта щемящая спазма произошла от дивного запаха кулебяки, доносившегося из столовой, но только щемило в каком-то странном месте, где отродясь у него не было ничего неблагополучно – в груди между животом и глоткой.
– Как у вас тут хорошо! – вырвалось у него. – Как у моего батюшки было в доме!
Двадцать лет уж минуло, как после смерти отца был он выброшен в этот мир из отчего дома и бродил неприкаянным, не имея за душой ничего, кроме нерегулярного казенного жалования.
– Вот и чувствуйте себя, как дома, Артемий Иванович, – сказала хозяйка. – Петр Емельянович всегда вам рад будет. Он так много рассказывал о вашем батюшке.
– Бывало, помню, приедут на Рождество Поросятьевы к нам в гости – матушка моя была урожденная Поросятьева, – а падчерица ихняя, Дарья, сядет за фортепьяны и играет на них, и кулебякой пахнет, как у вас сейчас, а потом подарки под елку кладут. Мне как-то раз батюшка лошадку деревянную подарил, настоящей шкурой обтянутую, а хвост с гривой из конского волоса.
– А мне папаша колечко на Рождество вчера подаривши, – сказала одна из дочерей, помеченная синим бантом в косе.
– Молчи, Василиса, Артемию Ивановичу не интересно, что тебе подарили, – оборвала ее мать. – Сыграй лучше гостю на пианине. А ты, Глаша, спой. Вы любите пение, Артемий Иванович?
– Да я и сам могу петь. Мы, бывало, с дядей Поросятьевым летними ночами так в саду пели, что все лягушки в пруду замолкали. Я однажды так серенаду спел, что коровы с поля пришли послушать.
– Думали, бык ревет, Артемий Иванович! – покраснела Агриппина Ивановна.
Василиса села за фортепьяно, а Глафира, меченая розовым бантом, встала рядом, приготовившись петь.
– Ну, до чего же тут у вас хорошо! – Артемий Иванович никак не мог справиться с нахлынувшими на него эмоциями. – И лампадка у киота рубинового стекла, как у батюшки, и иконок чертова дюжина, совсем как у нас, и печка в таких же изразцах… Так бы и женился на вас, любезная Агриппина Ивановна… Как представлю, что все это мое…
– Да как же на мне-то, миленькой! Я ж в замужестве законном состою, за Петром Емельяновичем.
– Подумаешь! – беззаботно сказал Артемий Иванович. – А мы вашего мужа в Сибирь!
В гостиной наступила тишина, нарушаемая жалобными стонами пианино под неумелыми пальцами Василисы и скрипом педалей.
– Да я как-то привыкла уже за Петром Емельяновичем, – сказала, наконец, хозяйка. – Может вы, миленький, не на мне… вот дочки мои еще в девичестве…
– Ну что вы, маменька, говорите! – вмешалась Василиса. – Артемий Иванович кавалер видный, он на нас и смотреть не будет!
– А вот и смотрю! – возразил Артемий Иванович. – Они у вас обе в девичестве?
– Обе. Может, какая приглянется?
– Маменька, Артемий Иванович и без ваших дурацкий указаний знает, чего делать! – сердито буркнула Глафира.
Глупая улыбка расползлась по лицу гостя. Он забыл про все – и про службу, и про жену в Якутске, и про поляка, ушедшего с хозяином в кабинет разговаривать. Перед его мысленным взором рисовалась картины, одна роскошней другой: вот он с новой женою сидит за столом у самовара и пьет чай с баранками; а вот он на масленице, в новой шубе и в добротных, гамбургского товара, ботинках с двойной подошвой и теплых суконных гамашах, стоит с женой у балагана и пьет горячий сбитень; а вот он сидит в теплом сортире скорого поезда Общества спальных вагонов, мчащего его через ночь в Париж, и курит сигару…
– Вы уж позвольте, я закурю, – Артемий Иванович вынул дешевый портсигар из карельской березы и сунул в рот папироску.
– Василиска, подай гостю пепельницу! – велела хозяйка.
– А что, любезная Агриппина Ивановна, много ли женихов у ваших дочерей? – спросил Артемий Иванович, твердо приняв решение навсегда остаться здесь.
– Жених-то нынче пошел все мелкий какой-то, непутевый. Я с дочками два года кряду на Духов день в Летний сад хаживала, так там нонче не из приличных купеческих семейств, а все больше какие-то подозрительные ходят, мазурики, вроде вашего начальства.
– Теперь видные женихи только у нас в царской охране остались. Может, мне и правда с вами породниться?
– Породнитесь, Артемий Иванович, породнитесь. А уж Петр-то Емельянович как рад будет! Выбирайте, какую хотите! Глаша, Василиса, радость-то какая! Ну, какая вам больше глянулась, какая больше по сердцу?
– Скажите, а вы могли бы умереть от любви? – спросила Глафира.
– Сам я, конечно, не могу, а вот мой дядя, Поросятьев, помер от любви. Лишился жизни из-за одной француженки. Хотел стрельнуть себе в рот, да подавился выкатившейся из ствола пулей.
– Уж мы-то знаем, что вы из хорошей семьи, – сказала хозяйка.
– Черт, а как, оказывается, сложно выбрать! – крякнул Артемий Иванович и положил окурок в пепельницу. – Обе только лентами отличаются… Вы бы, Агриппина Ивановна, дефилей бы какой устроили, может, полегчало бы мне…
– Ой, это как же, голубчик? – всплеснула руками Агриппина Ивановна.
– Это прохаживаться, значит, – сказала Василиса. – Учились бы, как папаша велел, французскому языку, так знали бы.