Фаберовский вернулся обратно и сел на свой диван. Где-то за Александровской генерал-майорша опустошила свою фляжку и обратилась к поляку, сочтя его персону достойной для беседы.
– Вы в Гатчину ко двору представляться, или по личным делам?
– По коммерческим. Летом будем форелевый завод открывать, да еще у обывателей будем скупать капусту, морковь, картофель и малину.
– Так, может, и у меня купите? Прошедший год отменный урожай малины был.
– Купим, пани, только позже.
– Так вам, наверное, летом и жилье в Гатчине понадобится? Я могу квартиру уступить по сходной цене. Дачу-то нынче дорого у нас в Гатчине снимать.
– Это, наверное, было бы неплохо, пани.
– Вы один проживать будете, или вы семейный?
– Семейный.
– И дети есть?
– А то ж! Восемь душ. И ручная обезьяна на тормозах едет.
– Замерзнет же!
– Она привычная. Японская.
– Ее можно посмотреть? – заинтересовалась Вера.
– Ей Богу, не стоит, пани.
– Ваша обезьяна с хвостом?
– Нет. У них в Япониях все без хвостов.
– Понимаю, – кивнула головой генеральша. – Некоторые обезьяны очень похожи на чертей. Те, которые с хвостами, сущие дьяволы. А без хвостов тоже хороши… Хрю-хрю!
– Матушка не в себе, – ответила Вера на недоумевающий взгляд поляка. – У нас случилось неожиданное явление, страшный призрак из прошлого. Один негодяй двадцать лет назад преследовал нашу семью, посадил нашего папеньку в тюремный замок, и только потом справедливость восторжествовала и его выпустили. Все мерзавцы и прохиндеи тогда ополчились на нас. Один адвокат Сморкалов чего стоил!
– Этот Сморкалов сына моего младшего, Сергея, совратил, по судейской части идти соблазнил! – зло сказала Марья Ивановна. – Мне Сергей тогда сказал: «Видите, маменька, кто настоящую власть в жизни имеет? Папенька вон сколько лет полицмейстером служил, а адвокат его несколькими правильно сказанными словами в тюрьму засадил!» Они терзают мои внутренности!
– Черти?
– Дети! С этими детьми одно горе. Взять, к примеру, моих. Дочка так и осталась старой девой. Молчи, Вера, разве я не права? Старший хорошую карьеру делал, войсковым старшиной для особых поручений при наказном атамане Забайкальского казачьего войска в Чите, да пострадал от собственного прямодушия: пользовался без огляду, вот и погорел при ревизии, когда губернатора, атамана наказного, в Красноярск перевели. Дело губернатор замял, но пришлось в полицию перевестись, в Одессу. А ведь был бы сейчас генералом! Если бы вы знали, сколько трудов мне стоило добиться его перевода в Петербург! Если бы не его превосходительство, Петр Николаевич Дурново, который еще моего мужа покойного знал, так бы до сих пор в Одессе помощником полицмейстера и сидел. О младшем своем, Сергее, слова хорошего не скажу. До того его фуражка меня злит – не поверите, но я даже малины в саду видеть не могу! Погодите еще, родную мать засудит! Мы с отцом больше всего на среднего надеялись, он в гвардейский полк вышел, на войне каким героем себя показал! Батальонный командир его до сих пор вспоминает: очнулся он после ранения в госпитале, и первым делом спрашивает: «Седло мое цело? Семьдесят рублей плочено!» И на подушки откинулся. Потом Его Высочество Сергей Александрович заметил Александра на красносельских сборах и покровительство стал оказывать, капитаном сперва сделал, а потом и адъютантом при штабе Гвардейского корпуса пристроил. Когда Его Высочество в Москву губернатором назначили, сын тоже с ним туда адъютантом рассчитывал отбыть, да только отговорились, будто Их Высочество своих товарищей по полку берет, а Александру здоровье может не позволить службу при их особе исполнять. Я у генерала Скугаревского интересовалась, а он, жердь длинная, только кхекает загадочно… Сколько я сил на них положила, а они, как муж у меня помер, ни разу ко мне не приезжали! Уж сколько лет прошло…
Дама в кроличьей шубке, сидевшая рядом с генерал-майоршей и всю дорогу заинтересованно разглядывавшая щеголевато одетого господина с помаженными волосами в отделении по другую сторону прохода, внезапно истерически выкрикнула «Пожар!» Щеголь подскочил на месте и с криком «Горит, горит!» бросился на тормоза. Генеральша испуганно перекрестилась. Публика повыскакивала из своих отделений в коридор. Прибежал кондуктор, но дело тут же разъяснилось – за окном слева по ходу поезда в утренней темноте горел огромный сенной сарай. В конце концов, из уборной примчался Артемий Иванович, на ходу подтягивая штаны, и заголосил: «Степан! Пожар! Спасай судок!»
– Черт! Черт! Это он! – вскричала вдруг старуха, поднимаясь с дивана и простирая перст в сторону Артемия Ивановича.
Тот замер и побледнел.
– Ирод! Змей! – Генеральша схватилась за сердце и повалилась назад, как сноп соломы. Ее ноги в галошах дернулись и вытянулись в проходе между диванами.
– Матушка! Марья Ивановна! – заверещала Вера. – Померла, сердешная!
Публика вновь вывалила в проход и столпилась по обе стороны отделения, вытягивая шеи в надежде увидеть, что там происходит. Некоторые крестились, дама, кричавшая десять минут назад «Пожар», тихонечко завыла. Фаберовский наклонился над генеральшей, взял ее за руку и пощупал пульс на запястье.
– Жива! – вынес он вердикт. – Есть тут врач? Кондуктор, надо сообщить, чтобы подали к поезду карету скорой помощи.
Врача не оказалось, зато в соседнем вагоне ехал ветеринарный фельдшер кирасирского полка. Он предположил, что с генеральшей случился апоплексический удар, и по привычке предложил спустить подкопытную кровь. Подвывавшая дама заявила, что старухе в вагонном окне явился из горящего сарая дьявол, и ее надо срочно опрыскать святой водой. Тут же явился пузырек со святой водой. Когда вода не помогла, владелец пузырька, пожилой чиновник акцизного ведомства, долго извинялся, что вода не свежая и должно быть ослабела, так как святили ее еще на прошлое Водосвятие. Старухе также совали под нос нашатырь, подожженное перо из собственной ее шляпки, мазали за ушами коньяком и рисовали на лбу крест лампадным маслом, экспроприированным по совету поляка у щеголя. Так в хлопотах пассажиры и проделали оставшийся до Гатчины путь.
В Гатчине на платформе поезд уже ожидали жандармы, предупрежденные приставом из Петербурга. Двое из них еще издалека приметили желто-золотистый вагон 2-го класса, и когда состав заскрипел тормозами, один из них привычно вскочил на площадку и, придерживаясь рукою в белой перчатке за поручни, вывесился по ту сторону вагона, чтобы убедиться, что никто не выйдет из поезда незамеченным.
– Карету скорой помощи! Скорее, господа жандармы! – Первым выскочил на платформу чиновник акцизного ведомства. – Там женщина помирает!
За ним стали появляться и другие пассажиры, единодушно призывая на помощь жандармов и требуя карету. Это несколько сбило жандармов с толку. Затем появилась заплаканная Вера с судком Артемия Ивановича, которую утешал кирасирский ветеринар.
– Господин жандарм, там моя мать! – Она обратилась к жандармскому ротмистру как к старшему из присутствовавших по званию.
– Они застрелили ее? – спросил тот.
– Ох, я ничего не знаю! – всхлипнула Вера.
– Я видела, это был дьявол! – сказала дама, кричавшая в поезде «пожар». – Он появился прямо в окне, как раз мы только проехали Александровскую.
– А сами они где?
– Да вот же их несут!
На тормозную площадку первым появился Артемий Иванович, у которого из-под мышек торчали ноги генеральши в галошах. Фаберовский нес ее за плечи, то и дело коленом поправляя у нее на голове капор, который все время норовил свалиться. Неуклюже развернувшись на площадке, они шагнули на дебаркадер.
– Ну, принимайте же! – крикнул жандармам Артемий Иванович. – Тяжело же держать!
– А ну, голубчики, руки вверх! – крикнул ротмистр, доставая из кобуры револьвер. Он сразу узнал двух мазуриков по словесному описанию, телефонированному из Петербурга.
Артемий Иванович, а за ним и поляк послушно подняли руки, и генеральша мешком шлепнулась о перрон.
– Палачи! – крикнул кто-то из пассажиров. – Убийцы!
Жандармы, как один, повернули в сторону кричавшего головы.
– Да поднимите вы бабку! – рявкнул ротмистр, а сам двинулся сквозь толпу, чтобы арестовать горлопана.
– Ну, желаем выздоровления вашей матушке, – сказал Артемий Иванович и взял у Веры судок. – Давай-ка, Степан, в буфет поскорее! Отсидимся там. Неровен час, жандармы сдуру стрелять начнут, бумажек не спрашивая.
И они с Фаберовским поспешили укрыться в буфете. За сегодняшний день они были первыми посетителями. Буфетчик, в длинном белом фартуке и черном пиджаке, с постным лицом проверял на запах блюда, стоявшие на прилавке. Те, запах которых вызывал у него сомнения, посыпались им перцем из ящичка, который он выдвигал из-под низа большой мельницы.
– Вот тут я единственный раз в жизни икрою блевал, – сказал Владимиров, обводя рукою кругом. – А не пропустить ли нам малым делом? Буфетчик, нам с этим господином водочки. Ну, я и перепугался, Степан. Думал, это нас арестовывать будут. А у них тут в Гатчине весело – смотри, как жандармы по платформе носятся, будто потеряли что. Видать, тот горлопан сбежал. Ан нет, споймали. Вон двоих ведут. Один в шубе, вполне приличный господин. А вон еще одного в шубе поймали, а рядом с ним другого, поплоше. Может, тут у них в шубах не дозволено ходить теперь? Ты, Степан, покуда из буфета не выходи. А вон и генеральшу понесли к карете. Ну, наконец-то. Вишь, как ее здесь любят. Кирасир для сопровождения прислали. Ох, опять уронили. Да где ж тут здоровье сохранишь при таком отношении? Человеколюбивей надо быть с государевыми подданными!
На станцию действительно прибыл полуэскадрон кирасир, которые бестолково и хаотично скакали по привокзальной площади, пугая извозчичьих лошадей, мирно дремавших справа от вокзала. Сквозь буфетное окно Артемий Иванович с Фаберовским наблюдали за их странными экзерцициями, размышляя вслух, что бы это могло значить.