– Не открывается, – раздался взволнованный голос Леонида. – Что же делать?
– Назад! Жандарм идет! – предупредил голос Вареньки, и тут же хлопнула дверь на галерее.
Фаберовский выдернул из ручки сковородник и выскочил вместе с ним в коридор. Навстречу ему действительно шествовал жандарм. Стараясь не шуметь, поляк бросился ему навстречу, делая пассы.
– За угол! За угол!
Недоумевающий жандарм подчинился.
– Сейчас трое пытались вломиться ко мне в ложу. Мы должны их арестовать. Они наверняка повторят сейчас свою попытку, тут-то мы их и накроем.
– Дозвольте за подмогой? – спросил жандарм. – Вдвоем можем не справиться. Вдруг как стрельбу поднимут.
Жандарм сбегал в левое крыло коридора и вернулся вдвоем с еще одним унтер-офицером. Фаберовский тем временем положил сковородник на полу так, чтобы ему был виден конец коридора, примыкавший к его ложе. Прошло минут пять, прежде чем дверь с галереи открылась и оттуда высунулась голова барышни. Убедившись, что жандармов нет, она рискнула выйти, а за нею гуськом еще двое. Поковырявшись ключом в замке, они отперли ложу и скрылись в ней.
– Попались мышки в мышеловку! – Фаберовский выскочил из-за угла и жандармы, топоча сапожищами, понеслись следом. Места для настоящей схватки в ложе не было, поэтому дальнейшее больше напоминало кучу-малу, в которой кто-то повизгивал, кряхтел и громким шепотом матерился. Наконец, злоумышленники были скручены и выволочены на свет в коридор.
– Ты куда сапог дел? – спросил один из жандармов у товарища, который, сопя и отдуваясь, выбирал волосы Вареньки из аксельбантов.
– Может, в партер улетел? – спросил тот, оглядывая ногу в одном полосатом носке домашней вязки в длинной ниткой на конце. – У, скотина! – Жандарм со злостью заехал в ухо Соломону.
– Вот ваш сапог, – Фаберовский закончил привязывать Вареньку бечевкой к стулу и выкинул сапог в коридор. – Отведите этих двух к Ширинкину, а я барышню тут допрошу – мне место свое не велено покидать.
– Мы мигом обернемся, – пообещал жандарм. – Одна нога там, другая здесь.
– Смотрите, опять сапоги не потеряйте. – Фаберовский прикрыл дверь в коридор и выглянул в зал. Декорация на сцене изображала гостиную председателя Зильберхауза.
– Степан, ну как ты там? – на весь зал, перекрывая музыку, раздался знакомый голос. – А мы тут уже в буфет сходили.
В партере зашикали, даже дежурный жандармский офицер в последнем ряду привстал со своего кресла в попытке рассмотреть, кто это сказал. По залу опять разнесся глас Артемия Ивановича:
– Степан, а кого это ты к себе в ложу привел? Там у тебя темно, мне не видно.
– Да заткнись же, пан Артемий! – крикнул ему в ответ Фаберовский.
– О! Расшипелись как змеи! – Артемий Иванович после битвы на Конюшенной был в ударе. – Уж и поговорить не дадут!
Фаберовский шелкнул рычажком выключателя и зажег лампу в буквенно-оптическом телеграфе и, порывшись в чемодане с кассой, составил слово «АРЕСТОВАЛ». После демонстрации неведомому агенту слова «ПОДОЗРЕВАЕМЫХ» в зале замелькали фонарики, и сразу человек восемь сорвалось со своих мест и бросилось к выходу. Среди них поляк с удивлением усмотрел и обоих генералов-балетоманов. Из великокняжеской ложи бельэтажа зааплодировал бухарский эмир. Встретившись с Фаберовским взглядом, эмир усмехнулся в черную бороду и, отцепив с груди большую звезду, покачал ею в воздухе, зажав между двумя пальцами. Поляк поклонился, прижав руку к груди, и обернулся к барышне.
Варенька сидела ни жива ни мертва, прикрученная бечевкой к стулу, и пучила глаза от удивления. Рот ее был заткнут белой нитяной жандармской перчаткой.
– Что, курва драная, убить меня захотела? – заорал на нее трясущимся от бешенства голосом Фаберовский. – Не на таких напала! Это кто там сказал внизу: «Потише»?
Он перегнулся через барьер.
В оркестре возникло замешательство, музыка расстроилась, и стало слышно, как на сцене переминается Дроссельмейер, пытаясь попасть в изменившийся ритм. В ложу постучали, и в приоткрытую дверь сунулся жандарм.
– Вот, ваше благородие, вы инструментик свой в коридоре забыли. – Он поставил в угол сковородник с зеркалом. – Ну что, отвести барышню к полковнику Ширинкину?
– Нет, я сам ее допрошу.
– Тогда позвольте-с у барышни перчатку забрать. Нам без нее не положено-с. Взамен могу платок предложить. – Жандарм порылся в кармане шаровар и достал скатанный в плотный шар засморканный носовой платок.
– Не надо! – просипела Варенька, с ужасом скосив на это орудие пытки глаза. – Я буду молчать.
– Вы будете говорить! – рявкнул на нее поляк и знаком велел жандарму убраться. – Кто вы такая?
– Варвара Алексеевна Мартынова, – пролепетала Варенька.
– Где вы проживали до ареста?
– На 8-й линии, в доме Мизулиной.
– Кто те двое, что были с вами?
– Соломон Варшавчик, слушатель Военно-медицинской академии, и Леонид Аксентьев, студент Технологического института.
– Как вы связаны со Свято-Владимирской лигой?
– Никак, – всхлипнула Варенька. – И руки у меня затекли.
– Привыкайте к кандалам. Учтите, вы зря запираетесь. Из этих двоих сейчас все вынут, и они же на вас все и свалят.
Поляка немного отпустило, и он присел на стул.
– Сколько вас еще здесь в театре?
– Мы втроем были, и еще Ксения Соловейчик и Ольга Храневич с Григорием Устрицыным, хозяином теплой портомойни у Морского корпуса. У них места на галерке на той стороне.
– Кто такой Митенька, который покушался на нас сегодня на Конюшенной? Кто его сообщники?
– Я не знаю никакого Митеньку… Мы не собирались ни на кого покушаться… Мы хотели из ложи балет посмотреть!
– Врешь, курва, – снова стал закипать поляк. – Я сам слышал, как ты с этими двумя следили за тем, приедет царь или нет. Молчать там, внизу!
Фаберовский схватил сковородник и опустил его за барьер.
– Ты, плешь в бакендбардах! Еще раз подашь голос, я спущусь вниз – и ты у меня по этапу загремишь!
Вытянув сковородник наверх в ложу, поляк поймал испуганный взгляд Вареньки.
– Изобретение жандармского ротмистра Целибатова, – сказал Фаберовский. – Для осмотра женского полу на предмет хранения адских машин и револьверов под юбками без снятия оных. Я последний раз спрашиваю: кто такой Митенька?!
Варенька вдруг разрыдалась, затряслась вместе со стулом.
– Мы иногда сюда забираемся, когда здесь охранников нету. А их никогда не бывает, если Его Величество в театр не приезжает. У Соломона ключ от его комнаты как раз подходит. Мы уже раза три отсюда балет смотрели. А вы на нас набросились, как на злодеев каких. Прошлый раз нас охранник просто вытурил, когда мы думали, что его не будет. Соломон ему пиво из буфета принес, и все. Господин жандарм, отпустите меня домой…
Было ясно, что все это – чистая правда. Фаберовский растерянно оглядел темный зал. Бухарский эмир помахал ему платочком, а Артемий Иванович сидел в свой ложе, спиной к сцене, и чокался стаканом с кухмистером. Там царило полное семейное согласие. На сцене Щелкунчик ломал себе зубы об очередной орех.
«Сейчас сдохнет!» – подумал Фаберовский, глядя на его выверты, и стал лихорадочно искать в зале Сеньчукова. Кресло в партере, где он сидел полчаса назад, было пусто, и только измятая афишка белела на голубом бархате сидения. «Уж не отправился ли он по мою душу? Или по душу пана Артемия?»
– И надо же было вам именно сегодня полезть сюда в ложу! – сказал Фаберовский, подходя к всхлипывавшей барышне и развязывая веревки. – Хотите пива? Только у меня стакан один.
– Хочу, – ответила Варенька, разминая затекшие кисти. – А у вас много пива осталось?
– Да тут на донышке. Выпейте, и идите отсюда поскорее, пока сюда настоящие убийцы не полезли. Только у меня к вам просьба будет. – Фаберовский достал блокнот, вырвал из него лист и написал Артемию Ивановичу записку с предупреждением о Сеньчукове. – Спуститесь в третий ярус в ложу № 7, передайте вот эту записку. Может быть она спасет жизнь одному… хорошему человеку, – очень неискренне завершил фразу поляк. – А потом топайте домой лучше.
Варенька выпила пиво, промакнула глаза платком, оправила платье перед зеркалом на сковороднике и, взяв записку, удалилась. Фаберовский закрыл за ней дверь и снова просунул сковородник в ручку. Однако едва он успел сесть на стул и взять в руки бинокль, как в дверь стали ломиться.
– Кто? – вскочил поляк и направил револьвер на дверь.
– Это я, вашбродие, – раздался из коридора голос жандарма. – Девицу вашу словил. Бежала по коридору. Отпирается, говорит, будто это вы ее отпустили.
– Я отпустил.
Фаберовский вынул сковородник и вышел в коридор.
Жандарм крепко держал Вареньку за плечо.
– Так ее из театра все равно не выпустят, не велено никого выпускать. Вы уж, барышня, извините, служба.
– Ты вот что, любезный, – сказал поляк жандарму. – Пусть Варвара Алексеевна спустится в третий ярус, передаст записку. А потом сюда возвращается. А ты смотри в оба. Увидишь адъютанта гвардейского в чине капитана – задержи, он из заговорщиков. Но смотри, при нем оружие наверняка.
Вернувшись к наблюдению, поляк убедился, что кресло Сеньчукова было по-прежнему пусто. Фаберовский направил бинокль на ложу Артемия Ивановича. Дочери кухмистера как завороженные глядели на сцену, Агриппина Ивановна также неотрывно и жалобно гипнотизировала люстру, кухмистер восторженно дирижировал пустой бутылкой, а сам Артемий Иванович, уже порядочно набравшийся, водил вслед за нею глазами. Внезапно он встал и, покачиваясь и хватаясь руками за невесту, тещу и тестя, вывалился в аванложу. Стало ясно, что Варенька добралась благополучно. Некоторое время обитатели ложи № 7 с беспокойством поглядывали на задернутую портьеру, потом Артемий Иванович вернулся со стаканом в руке и плюхнулся на свое место. Варенька появилась минуты через три, еще более растрепанная и красная.
– Я больше туда не пойду! – решительно сказала она. – Пусть меня лучше здесь убьют ваши убийцы. Это же просто чудовище! Разве можно приличным д