– А! Директор Департамента полиции! – отмахнулся поляк, лупя Артемия Ивановича по щекам.
В зале неправильно интерпретировали звуки, доносившиеся из ложи № 7, неуверенно захлопали и закричали «Браво!» От этих криков Артемий Иванович открыл глаза и попытался раскланяться, не вставая с дивана. Фаберовский не заметил этого и продолжал одаривать Артемия Ивановича по обеим ланитам.
– Что, Василиска, съела? – громко зашептала за портьерой Глафира. – Фальшивый, фальшивый! Да где ты такого жениха сыщешь, чтобы его самый главный полицейский генерал с начальником царской охраны пьяного в императорском театре в ложу приносили!
– Зато я девица честная, а не какая-нибудь рижская…
– Цыц, Василиска, выпорю! – рявкнул кухмистер. – Может, Артемию Ивановичу дать соли нюхнуть?
– Дайте мне лучше ведерко из-под шампанского, – велел Фаберовский.
Он принял из рук кухмистера мельхиоровое ведерко с ледяной водой, вынул оттуда самый большой осклизлый кусок льда и запихнул его Артемию Ивановичу за шиворот.
– Требую отдать мне Бухарскую звезду! – сказал тот, поеживаясь с закрытыми глазами.
Фаберовский поставил рядом с кушеткой ведерко и повернул Артемия Ивановича на бок.
– Держите его за плечи, – велел он кухмистеру, а сам взял Артемия Ивановича за волосы, окунул лицом в ледяную воду и держал так, пока тот не стал пускать пузыри.
– Ты что, Степан, совсем сдурел? – Артемий Иванович вырвался из рук поляка и схватил пустую бутылку за горлышко. – Отойди от меня, псих ненормальный, а то я тебя ударю.
– Ну вот, очухался, – Фаберовский устало сел рядом на кушетку.
– Ах, Артемий Иванович, когда вы шли по проходу, я так боялась, так боялась! – запричитала жена кухмистера, входя в аванложу.
– Чего же вы боялись, пани Агриппина? – спросил поляк, вытирая мокрые руки салфеткой.
– Что на него паникадило это огромное упадет. Они так громко кричали, что даже через музыку было слышно.
– Вытри рожу, пан Артемий, – сказал Фаберовский.
Артемий Иванович обтерся салфеткой и, поджав обидчиво губы, вышел в ложу к невесте. В голове у него гудело и стреляло, в глазах двоилось и кружилось. Он скользнул мутным взглядом по балконам и галереям, придерживаясь за стулья, чтобы не качаться, и наискосок в ложе ярусом ниже, прямо под уксусником и его дочерью, заметил капитана Сеньчукова. Сеньчуков тоже заметил Артемия Ивановича, судорожным и лихородочным движением поднял револьвер и направил его в сторону ложи кухмистера. Артемий Иванович инстинктивно качнулся за невесту и спрятался там, встав боком.
– Ах, какой вы проказник! – сказала Глафира кокетливо.
Кухмистер поманил к себе из ложи Василису и закрыл за ней дверь в ложу, подмигнув поляку.
– Дело молодое-с, не будем мешать.
– Они же там на публике! – зарделась Агриппина Ивановна.
Из ложи донеслись какие-то подозрительные скрипы, пыхтение Артемия Ивановича и полный страсти его голос сказал:
– Да стойте же прямо, Глафира Петровна! Делайте вид, что ничего не происходит.
– Да как же я могу делать вид, что ничего не происходит, – отвечала Глафира, – когда вы ко мне так прижались и трясетесь, как в лихорадке.
Кухмистер переглянулся с женой.
– Так-то оно крепче будет, – сказал он жене. – Скоро и внуки, с Божьей помощью, пойдут.
– Да вы белены объелись! – вскочил Фаберовский. – Какие, к черту, внуки!
Он бросился к ложе, распахнул дверь и услышал, как за портьерой Артемий Иванович сказал:
– Фу, ну, вот и все. Экая у вас корпулентность приятная и обширная. Пойдемте к родителям.
Фаберовский отодвинул портьеру и столкнулся с Артемием Ивановичем.
– Что происходит? – спросил он.
– Там в ложе капитан Сеньчуков, – зашептал Артемий Иванович поляку, цепляясь ему за лацканы сюртука. – Хотел меня застрелить. Он и сейчас там в ложе. Но вот тот генерал пришел. Вишь, какая оглобля. На полголовы тебя выше. И говорит так сердито: «Что вы делаете в моей ложе, капитан?».
Поляк отцепил Артемия Ивановича, быстро вышел в ложу и взглянул в указанном направлении. Сеньчуков стоял спиной к залу, держа руку с револьвером за спиной.
– Хотел вам урезать наградные, но теперь совсем не дам, – сказал капитану генерал сердито. – Что у вас с правой рукой? Отсохла? Держать руку за спиной в присутствии командира никакими уставами не предусмотрено.
Капитан положил револьвер на барьер и осторожно вытянул правую руку вдоль туловища.
– Вы решили распространить ваше сотрудничество с охранным отделением и на меня?! Убирайтесь отсюда! Вы меня слышите?!
Капитан неловко оглянулся, чтобы бросить взгляд в ложу кухмистера, револьвер соскользнул с барьера и упал в партер. Капитан опрометью бросился вон.
Фаберовский вернулся в аванложу.
– Ваше дочка – такое сокровище, – говорил Артемий Иванович кухмистеру, сидя на диване. – Только я совсем обессилел после всего этого. Мне бы вздремнуть после всех этих страстей. Вот после таких мгновений и понимаешь, как хороша жизнь, а, Глафира Петровна?
Та засмущалась и пошла красными пятнами.
– Должно быть, я Его Высочество смутил. С моей стороны было, конечно, бестактно. Бестактно напоминать ему при всех о том, что произошло между нами той ночью. Но я ведь только хотел сказать ему, что уже и первый сюжет для нашей мастерской готов. – Артемий Иванович обернулся к Фаберовскому. – Я решил, Степан, с твоей барышни охранительный жизнеутверждающий портрет написать. «Курсистка на виселице во дворе Шлиссельбургской крепости». Слушай, а мне звезду Бухарскую дали? Я что-то не помню.
– Не дали тебе ничего! Сказали, что пьяным мордам не дают, – огрызнулся Фаберовский.
Куда направился капитан Сеньчуков, когда генерал выставил его из ложи? Может быть сюда? И есть ли при нем еще какое-нибудь оружие? Не обращая внимания на семейство кухмистера, поляк достал из кармана штанов револьвер и заткнул его за пояс. Потом приоткрыл дверь в коридор променуара и выглянул наружу. Капитана Сеньчукова среди гуляющей публики не было. Зато его сразу заметила Варенька.
– Я вас не дождалась, решила сама прийти, – объявила она ему, сияя. В руках у нее была початая бутылка шампанского и пустой бокал. Фаберовский закрыл за собой дверь ложи и отнял у нее бутылку.
– Варенька, и давно вы так бродите по театру с бутылкой?
– Как вы ушли. Мне стало скучно. Я сперва с жандармами выпила, а потом вас пошла искать.
– Что, и жандармы пили?!
– Нет, я одна пила. Им на службе не положено. Можно, я вас поцелую?
– Не стоит. Идите в ложу. Только что пытались убить пана Артемия.
– А вы, граф, оказывается, предпочитаете общество пьяных курсисток?
Фаберовский обернулся. Позади него стояла приставша Сеньчукова под руку с отцом.
– Что такое?! – спросил он, закипая.
– Граф, мне нужно сказать вам пару очень важных слов, – сказала Сеньчукова и, взяв поляка за рукав, решительно повела его за собой. Варенька тотчас схватила Фаберовского за другой рукав.
– Сударыня, куда вы его ведете?! Сегодня это мой кавалер!
– Кто это, граф? – презрительно спросила приставша.
– Вы раздерете сейчас мой единственный гарнитур! – вспылил поляк, выдергивая рукава у соперничающих дам. Едва затянувшаяся рана на спине заныла.
– Велите вашей курсистке, чтобы вернулась на свое место на галерку и дожидалась вас там, – сказала приставша.
Вокруг стал собираться народ.
– Я сейчас приду, – сказал Фаберовский, когда Варенька вознамерилась вновь ухватить его за правую руку, которую он уже положил на рукоять револьвера. Он был готов к тому, что как только он войдет в ложу Сеньчуковой, раздастся выстрел, но ничего не произошло.
– Садитесь, – предложила приставша поляку, указав на диван. – Папаша, идите в коридор, принесите графу воды!
Минус развел руками и покорно покинул ложу.
– Граф, спасите меня! Увезите меня, спрячьте где-нибудь, я готова стать вашей содержанкой, любовницей, кем угодно! Вы единственная моя надежда.
– Право, пани, я как-то смущен. – Поляк пересел подальше от разгоряченной приставши. – Сегодня третье число и на вас насели кредиторы? Объяснитесь.
– Как вы могли подумать! Дело не в деньгах! Я ужасно запуталась, и завтра решится моя судьба.
– Вот и ваша вода, профессор, – сказал папаша Минус, входя в аванложу. – Она стоила мне дороже шампанского. Пока вы будете ее пить, можно вас на одно слово? Фрумочка, теперь ты посиди здесь.
Уксусник взял Фаберовского за рукав и увлек за собой в ложу.
– Простите, профессор, я забыл, под каким именем вы блюдете свое инкогнито. Вы сделали мне вакцинацию за двадцать пять рублей. – Минус слащаво улыбнулся. – Я вполне вас понимаю, и даже в какой-то мере восхищаюсь тем, что вы пожалели мою дочь. Но умоляю вас, что можно сделать, чтобы оно прошло? Оно сильно боли, т и я хромаю, кроме того, этот ужасный синий цвет.
– Я могу сделать вам инъекцию белого цвета поверх синего, – поляк взглянул вниз в партер. – Будет не так заметно.
Внизу между рядами партера ползал на четвереньках, заглядывая под кресла и поднимая дамские подолы, капитан Сеньчуков. Возмущенные дамы били его веерами по голове и спине, а их мужья грозили дуэлью и жалобами полковому начальству. Было слышно, как капитан жалостливо оправдывался:
– Сорок рублей револьвер, помилуйте!
– Она запуталась, спасите ее! – услышал Фаберовский вдруг голос уксусника. – Дурново сгноит ее в Якутске! Я догадался, вы можете все.
Раздался первый звонок.
– Мне пора, – Фаберовский освободил рукав из пальцев Минуса и направился из ложи.
– Вы сможете приехать за мной в семь часов завтра к флигелям Штаба гвардейского корпуса по Миллионной? – вскочила с дивана приставша.
Поляк кивнул.
– Я буду вас там ждать.
Фаберовский вышел в коридор.
– Очень странно, что в этой вакцине Пастер применил медный купорос, – говорил стоявший у дверей ложи господин в белом галстуке своему собеседнику. – Обычно это вещество в медицине применяется как противоядие при отравлении цианидами. Должно быть, эта бактерия вырабатывает какие-то особые циановые токсины, поражающие мозг человека и вызывающие параноидальные явления.