Душевно уважающий и преданный
К. Победоносцев
4 января 1893 г.
Взяв в новоотремонтированных Волковских банях, принадлежавших теперь г-же Прясловой, отдельный номер, они провели в нем часа два. Банщик парил Артемия Ивановича до тех пор, пока тот не почувствовал себя трезвым. Фаберовский из-за раны на спине париться не решился, вместо этого он долго и тщательно тер себя жесткой лубяной мочалкой в мыльне. Ему было противно представить, что уже сегодня вечером он может оказаться в морге грязным и в заношенном исподнем.
– Ты, Степан, не усердствуй, – сказал Артемий Иванович, очередной раз входя в мыльню после парной. – А то еще раньше вечера помрешь. У нас в семье такой случай был: дядя мой, Поросятьев, мыл голову в шайке, и захлебнулся, едва откачали.
– Это как это захлебнулся?
– Он, вишь, боялся, что пока моет голову, мыло его уведут, и взял кусок в зубы. В шайке-то мыло выскочило, он пытался поймать его ртом, не вынимая намыленной головы из шайки, так чуть Богу душу и не отдал.
– Не семья, а шоу уродов какое-то, – проворчал Фаберовский, однако больше в тот день голову в шайке не полоскал.
Одежду поляк с Артемием Ивановичем отдали в стирку. Ждать ее обратно пришлось долго, так как платье Артемия Ивановича постирали, отутюжили, но потом понюхали и снова отправили в стирку, за что пришлось доплатить еще копейку. Наконец они вышли на двор, помолодевшие и похорошевшие – краше только в гроб кладут.
– Уф, рай красный! – сказал Артемий Иванович. – Как заново родился. Так, вот это мне нужно.
Он вцепился руками в жестяной лист, прибитый к стене над желтым ледяным наплывом, и стреском отодрал его. На листе было написано: «Останавливаться за нуждою запрещено».
– На что тебе? – спросил поляк.
– На спину подложу. До сих вся спина в синяках.
И ведь врал, сучий потрох – только что Фаберовский видел, что никаких синяков на спине у Артемия Ивановича не было.
– Собираясь утром в драку, облачил в доспехи сраку, – сказал ехидно поляк, направляясь на улицу. – Ну, и где мы будем брать закладку?
– Да вон, у «Медведя» лихача возьмем, какой понравится. Чего нищенствовать! Вон они выстроились.
Вдоль тротуара у входа в ресторан «Медведь» стояла вереница собственных саней и лихачей. Сами лихачи и жирные щекастые кучера важно прохаживались по панели и обсуждали своих господ.
Фаберовский с Владимировым прошлись вдоль ряда, внимательно разглядывая извозчиков и закладки. Один из них особенно понравился Артемию Ивановичу, солидный, в обшитом соболем армяке, в бобровой шапке, опоясанный кожаным поясом с серебряными бляхами, в рукавицах из белой оленьей замши. Однако для верного подхода к неприступному величественному лихачу Артемий Иванович выбрал самого молодого и скромного, явно недавно вступившего в эту касту.
– Послушай, любезный, – дружелюбно обратился к нему Артемий Иванович. – Кто таков вон тот лихач в бобровой шапке?
– Терентий Ухабов, вашество.
– Он кого ждет, или просто стоит?
– У него завсегда своя штучка, он каждый день ее возит с господами офицерами то сюда, то в «Аркадию». Кавалеров марьяжит она – будте нате!
– А ты сам кого-нибудь ждешь?
– Нет-с, в очереди стою.
– Тогда ухабовская «штучка» на сегодня твоя, мы его забираем, – сказал Артемий Иванович. – А если кто поперед тебя полезет, скажешь – я велел ее к тебе посадить.
И он решительно направился к Ухабову и забрался к нему в сани.
– Занят, – сквозь зубы сказал лихач, даже не оборачиваясь.
– Мы тебе освобождение на сегодня выписываем, – сказал поляк, тоже залезая в санки.
Ухабов недоуменно оглянулся.
– Может, господа желают, чтобы я городового кликнул?
– Желают, – нагло сказал Артемий Иванович.
– Иван Силыч, извольте подойти сюда. – Лихач повелительно поманил пальцем заиндевевшего городового. – Надо бы господ ссадить да до участка с ними прогуляться.
– Что вы безобразите, господа? – начал городовой, грозно шевеля обледеневшими усами. – Извольте покинуть экипаж и следовать за мной.
– Да ты хоть знаешь, с кем ты в таком тоне смеешь разговаривать, чучело гороховое?! – повысил голос Артемий Иванович, поправляя зажатую подмышкой жестянку. – На вот, читай, если грамотен.
Открытый лист произвел на городового устрашающее впечатление. Он побагровел и развел руками:
– Терентий Павлович, ничем не могу-с…
– Вот что, Иван Силыч, – сказал Артемий Иванович, выбираясь из санок. – Садись на мое место и доставь-ка господина лихача на Гороховую. А мы следом на одном из этих подъедем.
Городовой покорно полез в сани к Ухабову.
– Господа, не погубите, – вдруг неожиданно плаксивым голосом сказал лихач. – Ежели чего надо, за мной дело не станет.
– Городовой, выметайся, – велел Артемий Иванович. – Иди дальше тумбу изображать.
Городовой сделал под козырек и испарился. Артемий Иванович закурил и вернулся на сидение рядом с поляком.
– Что вы хотите от меня, господа? – спросил лихач.
– А хотим мы от тебя, Терентий Ухабов, – сказал Артемий Иванович, стряхивая пепел в пепельницу, висевшую сзади у лихача на поясе, – закладку твою на сутки, со всею сбруею и твоим лихаческим прибором.
– Куда ехать прикажете? – тяжко вздохнул Ухабов.
– Никуда-с. Мы без тебя обойдемся.
– Как это?! – Ухабов испуганно обернулся. – Вы же не сдюжите!
– И не с такими управлялись! – сказал Артемий Иванович. – Мы с Нижебрюховым-купцом уж столько рысаков загнали – тебе и не снилось!
– Помилуйте, барин! Мне ж без рысака никуда!
– Покатаемся и отдадим, господин лихач. – Поляк похлопал лихача рукоятью трости по плечу.
– Только не окормите и не опоите его, ради Христа! И ежели на галоп собьется – не насилуйте, все равно не сдюжите. Вам-то не все ли едино? Не на бегах.
Ваше превосходительство!
Это письмо попадет к Вам только в случае моей смерти, поэтому прошу Вас не оставить своим отеческим попечением мою вдову, Пенелопу Фаберовскую, урожденную Смит, и детей, прижитых нами в законном браке, а также тещу мою Эстер Смит, которые являются британскими подданными и пребывают в настоящий момент в Якутске, не имея средств выехать оттуда. Покорнейше прошу также Ваше превосходительство не отказать в зависящем распоряжении об отправлении за казенный счет упомянутых выше особ на родину.
Степан Фаберовский
В середине дня Фаберовский отправился на квартиру к Черевину и получил у Карпа подробное письмо от генерала с сообщением о том, что жандарм, который дежурит вечером на Миллионной у Зимнего, предупрежден, чтобы Артемия Ивановича он от дворца не гонял, а других извозчиков на Миллионную не пускал. Далее следовали подробнейшие и бесполезные указания, что делать, если на них нападут за городом на улице, и что делать, если поведут в дом. Все они начинались словами «Боже упаси» либо «Ни при каких обстоятельствах», и заканчивались утверждением: «Я направлю туда казаков».
С Артемием Ивановичем, пожелавшим «набраться опыту» в качестве лихача, они договорились встретиться у кухмистера, чтобы перекусить напоследок, поэтому поляк от Черевина направился прямиком на Шпалерную. Лукич сообщил, что Артемия Ивановича до сих пор нет, и продемонстрировал у себя в швейцарской «Дневник происшествий», который он продолжал скрупулезно вести. В дневнике было записано, что утром в дом Балашовой явился отец Серафим Свиноредский с двумя подручными и пробыл там десять минут, изгоняя переселившегося туда от сапожника нечистого духа.
– И вот ведь зараза этот дух: только батюшка ушел, как у нас во дворе опять вой начался, – сказал Лукич. – Эта политика понятная: отец Серафим будет теперь этого беса с одной стороны улицы на другую гонять, и со всех поочередно деньги собирать. Только я на него больше денег сдавать не буду. Кто как хочет, а я завтра к Иордани пойду, да два ведра святой воды принесу. Ни один бес не устоит!
– И что, отец Серафим с дьяконом приходил?
– Нет, два каких-то с ним страшненьких приходили, длинноруких, в малиновых кушаках. Может, теперь у них в церкви порядок такой: не с дьяконом, а с какими-нибудь двумя особыми служками ходить?
– Сомневаюсь я. Черная кухарка ваша где, которая в том доме живет?
– Где же ей быть? На кухне, в кухмистерской.
– Позови-ка ее сюда.
Лукич сходил за кухаркой, и та рассказала, стеснительно обтирая грязные лапы о фартук, что она видела утром, как отца Серафима провожал из своей квартиры капитан Варакута, а потом остановил ее в дверях и попросил услужить ему на Сретение: сварить у него на квартире котел картошки, а поутру прибрать за гостями.
– Интересно, когда это он собрался в Сретение на ночь у себя собирать? – задумчиво пробормотал Фаберовский, когда кухарка ушла. – А, Лукич?
– Похоже, на постой немало народу встанет. Взвод наверное. Я ее котел знаю, она в нем скатерти вываривает.
– Швейцар! – затопал кто-то у камина в парадном и захлопал рукавицами по бокам, отряхивая снег. – Лукич, мать твою! Я тут во дворе лошадь с санками поставил, пригляди, чтобы не умыкнули.
– Ваш подчиненный прибыл, – сказал Лукич, и они с поляком вышли из швейцарской. – Прикажете лошади овса задать, Артемий Иванович?
– Ни-ни, ее ни поить, ни кормить нельзя. А то галопом будет ходить. Благородных кровей животное.
– Где был, пан Артемий? – спросил Фаберовский.
– Нравственности и благочестия семейные восстанавливал, – ответил Артемий Иванович, в картинной позе облокачиваясь о каминную полку.
– Это как это? – спросил Фаберовский.
– Оно сперва само вышло, – сказал Артемий Иванович, направляясь вверх по лестнице в квартиру кухмистера. – Встал я на Фонтанке, садится ко мне генерал один в немалых чинах. Весь напомаженный, надушенный, усы торчат – ясное дело, к своей фее намылился. «В «Славянскую гостиницу», голубчик, – говорит. – Да пошевеливай.» Тут меня как черт дернул: «А на Гороховую, 2, не желаете, ваше превосходительство?» «Да ты белены объелся», – кричит. «Белены – не белены, а указ имеется всех неверных мужей в Отделение по охранению общественной безопасности и нравственности доставлять». И бумагу ему под нос. Тут у него все опустилось, усы поникли, и к фее больше не хочет. Ну, на десяти рублях сговорились, я его к дому подвез, и он быстро-быстро к семейному очагу поспешил. Не успел я отъехать, вдруг из того же подъезда другой вы