– Порвал. Потому что меня всю неделю унижают. В театре этот ваш господин Фаберовский унизил меня при Варваре Алексеевне, хотя я вел себя предупредительно. Вы же сами меня допрашивали и сказали, что ничего предосудительного я не совершил, и любезно распорядились выкинуть меня за дверь безо всяких последствий. А ваш господинчик уединил Варвару Алексеевну в служебной ложе, пил с ней шампанское и язвил ей на мой счет.
– Молчите, Соломон! – крикнула в сердцах Варенька. – Вы дурак!
– А письмо-то тут причем? – спросил Секеринский. – Вы почему не передали письма если не генералу Черевину, то хотя бы мне?!
– Позавчера Варвара Алексеевна позвала меня к себе, а у нее оказался этот Фаберовский, и с ним еще какой-то субъект, который при дамах крутил мне ухо, как какому-нибудь ученику ешибота, когда я уже без почти врач! Сначала я собирался превозмочь себя и отнести записку, как просила Варвара Алексеевна. Но на лестнице меня встретила их квартирная хозяйка г-жа Мизулина, и сказала, чтобы я к Варваре Алексеевне больше не ходил. Потому что к ней, де, вместо всякой швали теперь приличные люди ходят! Я вышел на улицу и порвал записку в сердцах, и бросил ее на ветер. А потом пошел на Неву топиться. Ну, вы знаете, там у шестой линии теплая портомойня г-на Устрицына.
– И что же вас остановило?
– Городовой дал мне подзатыльник. И это в двух шагах от иордани Андреевского собора!
– А что хоть в записке-то было? – спросил Черевин.
– Я чужих писем не читаю! – гордо ударил в грудь поднятой с пола крышкой Соломон.
– Вам, г-н Варшавчик, вот это надо читать, – сказал Секеринский, краем глаза видя, как генерал закусил от бешенства губу и сжал сухой старческий кулачок. – Полезная книжица. Труд г-на Владимирова, таскавшего вас за уши: «Как во всяком обществе произнести умную речь и остаться в живых».
2 февраля 1893 года, вторник
После службы в церкви и завтрака Государь с женою отправились отдыхать в угловую комнату, куда велели подать кофе. Императрица села в обычное свое кресло и закурила папироску в длинном мундштуке, а Государь с кофейной чашкой пристроился у окна разглядывать прохожих на Невском. На улице падал легкий снежок, у земли мело по рельсам конки.
Но насладиться отдыхом им не удалось, раздался топот и в комнату вошел генерал Черевин в сопровождении наследника-цесаревича в полковничьем преображенском мундире и обоих камердинеров, которые несли вьючный тюк. При каждом их шаге в тюке что-то громыхало.
– Папа, генерал Черевин опять что-то выдумал, – сказал цесаревич.
– Я не буду! – решительно сказал Александр и поставил чашку на подоконник между портретов.
– Что опять? – неприязненно спросила императрица.
– Генерал хочет, чтобы мы это надели на прием в посольство. – Цесаревич указал на тюк.
– Что там? – Царь встал и сам распустил ремни.
– Кирасы, Ваше Величество, – нервно сказал Черевин.
– Какие еще кирасы?
– Кавалергардские. По особому заказу выколочены из стали на Патронном заводе и позолочены.
– Вы что, Черевин, хотите, чтобы мы надели кирасы? Но это же не по форме, мы же не верхом! Когда я соглашался с вами поехать к французам в кавалергардской форме, я и представить не мог, что вы собираетесь сделать из меня чучело.
– Я вам еще и револьверы хочу одеть.
– Ну уж этому не бывать! – отрезал Государь. – Чтобы русский царь с револьвером ходил! Я вам не президент Гарфильд! Может вы мне еще кастет выдадите?
– Опасность настолько велика, Ваше Величество, что я на эту тему даже шутить не могу.
– Вы даже выглядите сегодня трезвым, генерал, – сказала императрица.
– Если вы, Ваше Величество, не выполните этой моей просьбы о кирасах, – голова Черевина еще сильнее затряслась, – то я прошу отставки.
Государь с удивлением посмотрел на генерала. Еще не разу он не слышал от Черевина об отставке, только стенания об ордене Александра Невского и тому подобный пьяный бред.
– Ну-ка, покажите эти кирасы, – велел он.
Камердинеры вынули из тюка две кирасы: одну большую, другую поменьше, и с видимым усилием положили их на козетку.
Цесаревич приподнял нагрудник кирасы и тут же уронил обратно.
– Я не хочу одевать кавалергардскую форму. Я полковник Преображенского полка, и предпочитаю погибнуть в мундире своего полка.
– Думаю, вам полезно будет знать, Ваше Высочество, что ваш дед в утро своей мученической смерти отправился в Малую церковь как раз в кавалергардском сюртуке, а потом они переоделись в мундир саперного батальона для поездки на развод в Манеж. И, быть может, не переоденься он тогда, не привезли бы его в два часа во дворец разорванного бомбой!
– Минни, я наконец-то понял, почему этот конвойный глухарь все время норовит одеть меня в кавалергардский мундир, который я терпеть не могу!
– Ну, не хотите кавалергардский – оденьте конной гвардии. Ваш батюшка во время покушения у Летнего сада был в конногвардейском мундире, и остался цел. Мы наденем кирасы на конногвардейский мундир, и все будет хорошо.
– Да это же смеху будет на всю Европу! Царь на прием в кирасе потащился.
– Смеху будет, если вас убьют, Ваше Величество. Вся Европа будет веселиться.
– Там же мой оркестр полковой будет, – сказал цесаревич. – А я вдруг приду в чужом мундире!
– А это серьезно, Черевин, – согласился царь.
– Тогда придется ему мундир поверх кирасы одевать.
– Да не налезет же! – сказала императрица.
– Ничего, Ваше Величество! Еще время немного есть, вызовем Нордштрема, он перешьет мигом.
– Это невозможно! По всему городу пойдут слухи.
– Тогда я возьму казачка из конвоя и вместе с кирасой отвезу его к Нордштрему. Есть в Конвое, у Стопроценко во взводе, один казачок плюгавенький, по фигуре и росту – один к одному цесаревич.
– Мне вы тоже предложите надеть кирасу? – спросила Мария Федоровна. – Я не Екатерина Великая, чтобы в мужском мундире ходить.
– Я советовался с графиней Строгановой, Ваше Величество, и по ее совету был изготовлен особый стальной корсет. – Черевин опять полез в тюк и извлек нечто напоминавшее скорее не корсет, а рыцарский доспех с пластинами, прикрывающими бедра.
Царь саркастически хмыкнул.
– Почему графиня не спросила сперва разрешения у меня?! Я не буду это надевать. Я намерена танцевать сегодня!
– Ваше Величество, вы, мне кажется, не осознаете всей опасности положения. Есть основания предполагать, что за заговором могут стоять великий князь Владимир Александрович и его немка.
На слове «немка» Черевин сделал особое ударение.
– Мария Павловна?! – вздернулась императрица.
– Да, Ваше Величество, если наши подозрения верны, то она не преминет воспользоваться случаем и будет только рада, если вы сами поможете ей оборвать вашу августейшую жизнь.
– Ну уж нет! Извольте, я примерю!
– И Ксении Александровне второй примерьте.
– Гемпель, отнесите эти корсеты ко мне в уборную, – велела Мария Федоровна одному из камердинеров.
– Нет, Мини, мне он сейчас вместе с Вельциным понадобится, – возразил царь. – Я тоже должен примерить кирасу. Позови своего Степанова или Динне. Гемпель, возьмите, пожалуйста, с Вельцыным кирасы и пойдем ко мне в кабинет. Ники, за мной.
Царь решительно прошел в кабинет, даже не оглядываясь на Черевина и поспешавших за ним камердинеров. Наследник с неохотой пошел следом.
– Черевин, что там у вас еще в тюке? – спросил император когда обе кирасы были выложены на стол.
– Мне было неудобно говорить при Ее Величестве, – сказал Черевин. – Кираса, как известно Вашему величеству, доходит только до пояса, что имеет неоспоримый смысл, когда вы сидите на лошади…
– Я не буду сидеть на лошади!
– Вы меня не так поняли, Ваше Величество. Помните, в Зимнем стоят рыцарские доспехи с этакой манеркой в неудобосказуемом месте?
– О чем вы, Черевин?
Черевин полез в суму и достал оттуда странное устройство, представлявшее собой металлический пояс с замком сзади и металлической же перемычкой между ног, к которой спереди была приклепана выпуклая железяка.
– И на какое место это надо одевать? – безнадежно спросил царь, уже зная ответ.
– На Ваше императорское достоинство.
– Откуда вы эту дрянь взяли?
– Купили в английской аптеке. Appareils contre l’onanism. Двенадцать с полтиной всего. Каждая.
– А кто оплачивать будет это устройство?
– Счет выписан на министерство императорского двора.
– Черевин, вы полный дурак! Вы представляете, какие слухи теперь пойдут по городу.
– На вас никто не осмелится подумать. Решат, что вашим детям.
– Господи, а заклепки-то чего такие страшные?
– Это, Ваше Величество, наш Левша с Патронного завода. Заклепка, может, и выглядит неказисто, но зато не отвалится. Она даже пулю выдержит, хоть из новой винтовки господина Мосина.
– А что же, интересно, Вельцин запишет в гардеробном журнале Папа? – спросил цесаревич.
– На твоем месте, Ники, я бы больше беспокоился о том, что по столице пойдут слухи, что наследник престола скорбен онанизмом, – зло ответил за генерала царь. – Какие сюрпризы вы еще нам припасли, Черевин?
– Никаких, Ваше Величество. Блюдо под осетра особое, оно уже на кухню в посольство отправлено с указанием на него рыбу сервировать. В случае чего вы сможете им прикрыться, оно тоже стальное. А еще я под большим секретом получил дозволение у графа Монтебелло послать людей укрепить стулья, предназначенные вам с Государыней, снизу особыми стальными листами.
– Так-с! – побагровел царь. – А еще что?
– А еще, ваше величество, хорошо бы под кирасу конского волоса набить. И вам будет мягче, и пули с осколками, как всем известно, в них запутываются.
– И где же мы возьмем сейчас конский волос?
– А если у коня отрезать, Папа? – предложил наследник.
– Ты не по годам умен, Ники, – мрачно сказал Александр. – А ведь сегодня вечером ты можешь стать царем…
– Чтобы не привлекать лишнего внимания, Ваше Величество, мы вспорем те стулья, что у вас в туалетной комнате стоят. Вы ведь все равно ими не пользуетесь, и никто их там не видит.