– Ваше превосходительство, внизу в зале кухмистерской сидят под охраной гвардейские офицеры, согласно вашему списку, – сказал генералу полковник Секеринский. – Я отдал распоряжение арестовать их всех во время штурма и доставить сюда. Они в один голос несли страшную чушь про террористов, которые неоднократно пытались отравить великого князя и совершили на него покушение с бомбой у австрийского посольства. Про какую-то панельную охрану, начальник которой тоже был едва не убит прямо у себя дома. Зачем-то приплели Св. Владимира и Андрея Первозванного. Я осторожно выразил мнение, что у Его Высочества в гвардии распространилась какая-то параноидальная мания, но они яростно утверждали, что никакой паранойи у них теперь нет, и в доказательство все как один демонстрировали странные синие пятна на ягодицах. Все это записано в протоколах допроса. Аполлон Николаевич, вы переписали? Тогда передайте его превосходительству хотя бы то, что уже переписано. Когда я допрашивал корнета Борхвардта из кирасирского Ея Величества полка, у того на губах выступила пена, а поручик Пургольд из конной гвардии при аресте изволил съесть какие-то бумаги, предположительно Устав тайного общества, и теперь сидит на горшке. Слабительное ему дали, но пока не подействовало.
– А почему сразу желудок не промыли? – прервал речь полковника генерал.
– Не давался, ваше превосходительство.
– Сами будете теперь в говне ковыряться!
– Позволю себе заметить, что теперь уже это действие бесполезно, – заметил внештатный ординатор. – У нас один больной съел свой скорбный лист. Мы этот момент зафиксировали, тотчас накормив его свеклой. Но, представьте, ничего, около свеклы выходящее, бумагу не содержало, потому как клетчатка полностью разлагается в кишках.
– Вы не умничайте тут! Вы зачем здесь?
– Для освидетельствования господ офицеров я решился вызвать специалистов по психическим расстройствам, – пояснил Секеринский.
– А, так вот откуда мне знакома фамилия Чечотт! – хлопнул себя по лбу ладонью Черевин и откложил бумаги в сторону. – Я вам скажу по секрету, доктор, ваш справочник с командами для наполеонов читал сам Государь, и очень смеялся. А когда бухарский эмир с сыном посещали Государя в Аничковом, наследник-цесаревич с Тюрей-джан строили равелины из подушек по вашим советам. Но об этом – молчок. И вот что, господин полковник: со всех участников и арестованных возьмите персонально подписку о неразглашении всего, что они тут видели и слышали, под страхом высылки в Сибирь. И пусть приведут мне сюда Борхвардта и Пургольда.
– У господина Борхвардта очень необычный случай психического расстройства, я бы даже сказал фобии, – предупредил доктор Чечотт. – Он совершенно не переносит всяких упоминаний о еде, становится беспокойным и пускает пену изо рта. А при виде пищи у него начинаются судороги и конвульсии.
И он прикрыл полотенцем блюдо с баранками. Спустя несколько минут молодой жандармский унтер-офицер привел Борхвардта, ободряюще поддталкивая корнета коленкой в зад.
– Чаю? – немедленно спросил у корнета Черевин. – Ой, и вправду! Доктор, властью, данной мне на сегодняшний день Государем, вверяю его вашему попечению. Можете не возвращать. Почему не привели Пургольда?
– Это невозможно, – сказал жандарм.
– Организм штаб-ротмистра находится в неустойчивом равновесии, – покачал головой ординатор.
– Вот-вот. Он с горшка встать не может.
– Что ж, мне не зазорно и самому спуститься ради такого случая, – сказал Черевин. – Пойдемте, полковник. Доктор, а у Пургольда каких-нибудь опасных для окружающих расстройств не имеется?
Расстройств не имелось, поэтому уже минуту спустя генерал с полковником Секеринским входили в кухмистерскую. За каждым столиком сидело по жандарму, охранявшему каждый своего арестованного. В углу за ширмой задом на табуретке с дыркой, поставленной в таз с водой, сидел багровый Пургольд, и ждал чуда.
– Сидите, сидите, поручик, не отрывайтесь от дела, – придержал Пургольда за плечо Черевин, заглянув за ширму. – Мы все с нетерпением ждем результатов ваших усилий. Скажите мне, что за устав вы сожрали?
– Я не знаю никаких уставов.
– А это что? – Генерал ткнул ему в нос треугольный клок бумаги, на котором сохранилось необорванным слово «Устав».
– Это стихи, – сказал Пургольд.
– Вы перекладываете в свободное от службы время устав на стихи? А какой, позвольте спросить? Кавалерийский или дисциплинарный?
– Это настоящие стихи!
– И как же они звучали дальше, после слова «устав»?
– Устав от ратных дел, ваше превосходительство, я шашку в ножны вдел.
– Гениальные стихи. И как же дальше, Пушкин вы наш?
– Дальше вдохновение пропало.
– Тогда что же вы их съели, позвольте вас спросить?
– Стихи могут быть или гениальные, или не быть вовсе! – пафосно воскликнул Пургольд, выпрямляясь и привставая с горшка словно в стременах.
– Ваше превосходительство, явился господин Вощинин из сыскной полиции, – доложил от дверей жандарм, дежуривший в подъезде.
– Просите его подняться наверх, – велел генерал Черевин и они с Секеринским, покинув кухмистерскую, вернулись в квартиру.
Сыскная полиция была представлена сегодня не только ее начальником Вощининым, вместе с ним прибыли еще трое чиновников во главе с Аполлоном Жеребцовым. Лукич помог им раздеться и кое-как пристроил их шубы поверх генеральских и полковничьих шинелей.
– Здравствуйте, господа, – растеряно сказал Вощинин, оглядывая собравшихся. – Мы намеревались произвести облаву в доме напротив, а тут такое…
– Кого же вы были намерены там поймать? – спросил Черевин.
– По мнению господина Путилина, сегодня во французском посольстве намечалась крупная кража, а в квартире капитана Черепа-Симановича украденное должны были временно спрятать.
– Ваш Путилин совсем спятил! – вдруг вскочила со своего места Сеньчукова, не обращая внимания на то, что одеяло сползло с ее плеч. – Он приезжал сегодня утром в наш клоповник с кучей накладных бакенбард, примерял их к Макарову – сыну кухарки нашей, – сверялся с портретом покойного Государя и все удивлялся: «Вылитый». И Настасье говорил, я слышала: «Но нет у твоего отпрыска шансов на престол, Настасья, совсем нет. Лучше и не пытайся – сгноят.»
– Я завтра навещу господина Путилина, – понимающе сказал доктор Чечотт, заботливо укутывая приставшу в одеяло.
– Как вы сказали, господин Вощинин? – переспросил полковник Секеринский. – В квартире у Черепа-Симановича? Соколов, дайте сюда расписку господина Чайковского на 200 руб. задатку, и ту партитуру, что мы нашли у Черепа-Симановича на квартире.
Он развернул на столе перед начальником сыскной полиции скатанные в трубку ноты, на первом листе которых было написано: "La marche de les bougres".
– Вот и все, что было подозрительного на той квартире. Партитура хранилась в тайнике, в бочонке с крупой. Может быть, вы знаете, что это еще за марш такой тайный?
– Дело в том, что квартира эта нам известна давно, она служит притоном содомитов. По распоряжению господина директора Департамента мы следили за ней и даже составили для командующего гвардией список лиц военного звания, посещавших ее. Сами содомиты себя называют в том числе и буграми, так что, видимо, композитору Чайковскому был заказан для какой-нибудь оргии марш.
– Ну-ка, сыграйте кто-нибудь, – буркнул Черевин. – Может там что-нибудь крамольное. Что, никто не может? Пригласите кого-нибудь из арестованых. Раз стихи пишут, так и на пианино сыграть смогут?
– Дозвольте мне-с, ваше превосходительство, – кашлянул от дверей в кулак молодой жандармский унтер, продолжавший охранять Борхвардта.
– Кто таков?
– Отдельного жандармского дивизиона унтер-офицер Ноготушкин. До срочной службы обучался я по этой части, покуда учитель со мною с ума не сошел.
– Играй, – Черевин сунул Ноготушкину ноты.
Тот, конфузясь и царапая паркет шпорами, подошел к пианино, снял перчатки, открыл крышку и неловко примостил ноты на пюпитре.
– Одначе, пианино тут расстроено, – сказал он, потыкав пальцем в зебру клавиш.
– Играй! Хозяин, дайте ему водки.
Когда взмокший от усердия жандарм закончил, раздались жидкие аплодисменты.
– Но помилуйте, господа, – сказал Жеребцов. – Это никакой не «Марш бугров». Это, господа, Гуно. «Марш солдат» из «Фауста».
– Пошлите эти ноты господину Пургольду для подтирки, – сердито сказал Черевин. – И узнайте заодно, как у него дела. Кстати, а не могут ли в действительности эти ноты быть шифром? Когда я начальствовал над Третьим отделением, Шмидт рассказывал мне, что они арестовывали ноты, поступавшие из-за границы, будто бы в них было зашифровано что-то недозволенное.
Ответить ему не успели, потому что в комнату шагнул полицейский подполковник и гаркнул привычно:
– Что здесь за собрание?! У вас дозволение есть? Это вы сожгли конку?
Наступила гробовая тишина.
– Кто это? – растерянно спросил Черевин.
– Пристав IV участка Литейной части подполковник Волков, – пояснил Вощинин. – По моей просьбе прибыл с городовыми для облавы.
– Господин пристав! – сказал подполковнику Лукич. – Я понял, кто Сережку Мухоморова на тройках тогда похитил! Скотоводы!
– Как-с? – вытаращил глаза пристав.
– Содомиты, – поправил Вощинин, испуганно глядя на побагровевшего генерала Черевина. – Ступайте, пристав, вы больше не нужны.
– Выкиньте это чучело взашей! – заорал Черевин. – У него на участке чуть не с артиллерией дом брали, а он только сейчас явился собрания запрещать.
Ноготушкин послушно взял пристава за шиворот.
– Я буду жаловаться Директору департамента! – вывернулся из рук жандарма подполковник.
– Нету у тебя больше директора! – Черевин показал приставу кукиш.
– Как это нет!?
– На мыло смылился, на нет сошел твой директор! Вон!
– Да что же это за страна, где так поступают с людьми! – кричал пристав, пока его волокли к дверям, чтобы спустить с лестницы.
– Во-во, – сказал Черевин. – Я то же самое слышал три часа назад. Собрался уже с Государем уезжать, смотрю, стоит у окна в сторонке Дурново, сопли утирает и бормочет: «9 лет я заведовал тайной полицией, поручались мне государственные тайны, и вдруг такой растакуэр, бразильский секретаришка, жалуется на меня, и у меня не требуют объяснения и увольняют! Какая-то девка меня предала, и человека не спросят! Что это за странная страна, где так поступают с людьми – в 24 часа!..»