Fili, sic dicas in omni re: Domine, si tibi placitum fuerit, fiat hoc ita[7]. Затем тут же закрыл книгу и поставил на прежнее место.
— Как по-вашему, разве не истина то, что здесь написано?
Низар хотел было возразить, однако счел неуместным завязывать праздную дискуссию: его до глубины души поразило, что Джулио дал ему прочитать строки из книги «О подражании Христу». Теперь он уже не сомневался, что дела в книжной лавке действительно плохи и что последствия не заставят себя ждать.
— Только им троим известна правда. Что ж, раз не хотят рассказывать — значит, не доверяют, — подумал Низар с досадой и, опасаясь, как бы ему не передалась чужая печаль, поскорее распрощался.
Никколо вскочил со своего стула и стал потягиваться, выпятив грудь. Бывали минуты, когда он, стремясь помочь Джулио, придумывал всякие детские небылицы. Вот и теперь, потянувшись хорошенько, он будто почувствовал себя выше и заговорил:
— Давай продадим лавку и подыщем другое ремесло. Я отправлюсь в Милан, в Турин, в Рим — куда угодно! Найду покупателя, приведу его сюда — и вот, выход найден! — от радости Никколо хлопнул в ладоши и даже закружился на месте, оставив на полу след от каблуков. — Главное, не терять ни минуты!
Джулио только покачал головой. Он сидел, спрятав руки в карманы брюк и разглядывая лежащую перед ним на столе промокашку. Глаза его блестели, а взгляд выражал столько скорби, что растрогал бы кого угодно.
Не прошло и минуты, как в голове у Никколо созрел уже новый план:
— А что если попросить синьора Риккардо Валентини подписать вексель? — Он старался говорить как можно более серьезно и убедительно.
— Ну, подпишет он один раз, а на второй откажет. Нам бы с векселями Никкьоли разобраться — настоящими и поддельными…
— Да, что верно, то верно. Лучше рассказать кавалеру всю правду.
— Положим, еще месяц как-нибудь протянем, а дальше что?
— Будем бороться до последнего.
— Мы уже все перепробовали.
— Ничего, продержимся как-нибудь.
Джулио открыл ящик письменного стола, будто надеясь обнаружить там спасение для себя и братьев. Он пошарил среди стопок бумаги, затем вытащил застрявшую между деревянными листами булавку и принялся колоть себе кончики пальцев.
— Может, пойти к директору банка и признаться? Я сам поговорю с ним, попрошу дать нам немного времени, чтобы хоть как-то поправить положение.
— Порой мне кажется, что ты бредишь.
— Я готов отправиться в тюрьму за кражу, за что угодно, но только не за подделку векселей! Уж лучше удавиться!
Джулио находился в каком-то возбужденном, лихорадочном состоянии. Почему-то в тот момент он думал скорее о братьях, чем о себе, точнее говоря, о Никколо, так как Энрико явно не заслуживал его заботы.
Никколо все больше распалялся:
— Да как это можно, чтобы мы с тобой, взрослые люди, не смогли выпутаться из этой переделки! Над нами весь город будет смеяться. И наплевать на них, лишь бы только на глаза мне не показывались! Да, многие будут торжествовать, радоваться нашему банкротству!
— Замолчи! Не произноси больше этого слова!
Никколо огляделся в ужасе.
— Разве мы здесь не одни? — Тут он отшвырнул свою табуретку со всей силы, она отлетела и сломалась. Он выбежал из лавки, как сумасшедший.
Джулио взял бечевку и принялся чинить сломанную табуретку.
Никколо бежал вниз по улице Виа дель Ре, как безумный, так что чудом не расшибся. Дома он, весь дрожа, поцеловал племянниц и сказал жене:
— Модеста, ты не хлопочи сегодня с ужином! Я не голоден, тебе надо иногда отдыхать. Хлеб, луковица и немного воды — больше ничего не надо.
Модеста испуганно переглянулась с племянницами.
— Что с тобой? Никак заболел?
Никколо тем временем метался из комнаты в комнату, словно что-то искал.
— Что, Кьярина, приходил уже твой жених? — спросил он, не останавливаясь.
— Ждем к ужину, — ответила та, улыбнувшись.
Он ласково потрепал ее за подбородок и вдруг уставился в потолок.
— Никколо, да что происходит? Ты меня с ума сведешь. Нужно позвать врача.
— Причем тут врач? Я пришел повидать вас и заодно взять свою шляпу. Странно, мне казалось, я давеча повесил ее в этой комнате.
Не теряя ни минуты, он вышел из комнаты и прошел дальше, так что Модеста и племянницы едва поспевали за ним.
— А теперь-то ты куда направился?
— Это я вас должен спросить, что вы повсюду за мною ходите? Может, я хочу остаться один, жить в одиночестве? Может, мне надоело быть семейным человеком, нас тут слишком много!
Модеста не приняла всерьез его слова и решила отшутиться, хотя как-то неуверенно:
— Значит, ты решил меня покинуть! Посмотрим еще, кому хуже будет!
Тот засмеялся истерически, направился к выходу и, захлопнув дверь перед носом у жены, сбежал вниз по лестнице. Он чувствовал себя виноватым: как он мог из-за глупой прихоти бросить Джулио одного в такую минуту?
— Как ты тут без меня? — спросил он, вернувшись в лавку.
Джулио улыбнулся.
— Да вот, стульчик починил, а теперь нужно занести в реестр новую партию книг.
— Что за книги?
— Романы, повести…
— Развлечение для бездельников. К черту! — крикнул Никколо, кусая ногти. — Взял бы этих писак и отлупил бы хорошенько!
— Ну и чудак ты!
— А о векселях ты, я смотрю, и думать забыл?
Джулио, который действительно отвлекся было от тягостных мыслей, вновь помрачнел:
— Дай мне хоть минуту вздохнуть свободно!
— Я уж понял, что только я себе места не нахожу.
— Места не находишь? Отчего же? Что ты такого сделал, может быть, достал денег?
— Не надо сарказма.
Джулио был на удивление спокоен, Никколо ожидал, что брат вот-вот улыбнется и скажет, наконец, что нашел решение. Однако он ошибся.
— На этот раз мы неотвратимо катимся в пропасть, ничто уже нам не поможет, — в голосе Джулио звучала горечь.
— Но ведь раньше удача всегда была на нашей стороне.
— Да, а теперь она покинула нас, и нужно это признать.
— Что ж, я, в отличие от Энрико, готов нести этот крест вместе с тобой.
— Я думал, может, хоть вам удастся спастись…
— Спастись?
— Ты прав, если дело коснется меня, то и вам не избежать той же участи.
Никколо чувствовал, как его опутывает со всех сторон безутешная, монотонная тоска. Чтобы стряхнуть ее, он принялся шевелиться, нервно вертеться на стуле, как иной раз летом, пытаясь избавиться от назойливой мухи, он бегал по комнате и хлопал кулаком, где попало.
— Ты бы вышел, подышал немного. Не обязательно сидеть здесь из-за меня, — сказал Джулио.
В его словах слышалась забота и боль, которую он давно носил внутри, не желая разделить ее с братьями.
— Я прекрасно себя чувствую, даже аппетит не потерял! Будь у нас сегодня на ужин жаркое из полдюжины вальдшнепов — клянусь тебе, съел бы все до последней косточки. Никому не доставлю удовольствие видеть себя подавленным. Лучше сожгу дотла эту лавку! Не надо падать духом, Джулио!
— Ты как будто меня утешаешь — это ни к чему. Я человек честный и порядочный — сейчас более, чем когда-либо. Я ничего больше не жду — ни от людей, ни от Бога. Сознавать свое падение — вот в чем высшая сила воли! Это своего рода гордость, вывернутая наизнанку, однако все-таки гордость! Я никогда не пытался пробиться в жизни — просто старался сохранить то, что нам досталось от отца. И если мне это не удалось, то не моя в том вина, но я готов взять ответственность на себя: хочу умереть с чистой совестью. Видно, судьбой мне уготован печальный конец, и нужно принять его достойно. Кто-то, возможно, разочаруется во мне, но какое теперь это имеет значение? Я такой, какой есть, и мне жаль, если я ввел кого-то в заблуждение. Нельзя требовать от человека, чтобы он пошел против своей природы, на все воля Господа. Если я и совершил что дурное, то не со зла. Я подделывал подписи — да, но что же еще мне оставалось, если моя собственная подпись в этом мире ничего не значит?
Никколо пробурчал что-то в знак одобрения, затем грубо выругался, но Джулио не слышал его. Он был поглощен идеей смерти и самопожертвования и продолжал бичевать себя:
— Если бы все они знали, что я подделываю подписи, то и руки мне не подали бы при встрече. Но мне уже все равно.
Тут Джулио осекся, ему не хватало воздуха. Тогда заговорил Никколо.
— Ты мне брат, и я лучше всех знаю тебя. Только я могу тебя выслушать и понять. Но ты не должен обращать на меня внимания. Просто следуй своей дорогой, а я побреду за тобой потихоньку… Тссс, гляди-ка: вот он опять притащился, чертов боров!
Вошел Энрико. Его жирный загривок, обтянутый толстой кожей, и впрямь делал его похожим на борова. Вид у него был как никогда хмурый и свирепый.
Джулио спросил равнодушно:
— Зачем пожаловал?
Тот помялся немного, потом сказал:
— Завтра воскресенье, почему бы нам не приготовить дроздов на вертеле? Я тут видел у Чичи — дичь что надо, хорошие, жирные!
— Я завтра не буду обедать дома, — отрезал Никколо.
— И куда же ты собрался?
Никколо посмотрел на Энрико вызывающе:
— Во Флоренцию. Соскучился по печеной фасоли, в Сиене ее так вкусно не делают!
Тогда Джулио, обращаясь к обоим, проговорил тихо:
— Что ж, решено: завтра ты побалуешь себя фасолью во Флоренции, а ты купишь у Чичи дроздов на обед. Надеюсь, теперь все довольны?
X
В воскресенье Джулио и кавалер Никкьоли в очередной раз отправились на прогулку. Никколо уехал во Флоренцию, накануне вечером он старательно избегал братьев, чтобы те вдруг не вздумали его отговаривать.
Он всегда так поступал, пропадал, чтобы избежать объяснений: коли вобьет себе что-то в голову, лучше с ним не спорить.
— Ну, что скажете? Может, пройдемся от Порта Овиле к Порта Писпини? — спросил кавалер.
— Не знаю, — ответил рассеянно Джулио. — Как скажете.
Воздух пронизывали сладкие запахи, а поля вокруг глядели по-весеннему. Время сбора винограда подходило к концу, почти все калитки были открыты, кое-где еще виднелась колючая проволока.