Все ни к чему для тех, кто слеп со дня рожденья.
Вы заблуждаетесь во сне и наяву,
Отчаявшись иль вдруг предавшись торжеству,
Как друга за врага, приняв врага за друга,
Скорбя и радуясь, в ночной и в ранний час…
Ужели только смерть прозреть заставит вас
И силой вытащит из дьявольского круга?!
— Кто это? — спросил Вернер фон Шлиден. — Генрих Гейне?
— Разве офицер вермахта позволил бы себе читать стихи поэта, причисленного эсэсовцами к еврейскому племени и потому запрещенного в Тысячелетней империи? — усмехнулся Фридрих фон Герлах. — Нет, Вернер, это «Заблудшие» Андреаса Грифиуса, крупнейшего поэта Германии, да и Европы тоже. Он жил в семнадцатом веке, Вернер, и оттуда видел то, что произошло с нами сейчас. Нет, он прав, Грифиус. Лишь «смерть прозреть заставит нас и силой вытащит из дьявольского круга…»
«Запутался, парень, — подумал фон Шлиден. — Теперь ты, кажется, созрел для серьезного разговора. Но начинать его следует не сегодня и не вдруг. Подожду до приезда в Кенигсберг. Кажется, из Герлаха кое-что может получиться…»
Он понимал, что практической пользы от Фридриха, рядового штабиста, будет немного, но его соображения по поводу этого человека не исчерпывались только желанием использовать обер-лейтенанта в своих делах. Вернеру нравился Герлах, Янусу импонировал его острый, не желающий мириться с обыденным и привычным ум, доброе сердце, и тщетные попытки вырваться из круга, в котором Герлаху надлежало пребывать с рождения. Но для себя Вернер еще не решил главную задачу. Янус не мог с полной уверенностью утверждать, что духовный портрет Герлаха, написанный им, соответствует истинному внутреннему облику обер-лейтенанта.
«Подождем еще немного, — подумал Вернер. — Все это не так просто».
Неслышно упал ком снега, и зеленая лапа ели выпрямилась и задрожала.
— Вот так бы сбросить с себя то, что носишь на сердце, — задумчиво произнес Фридрих фон Герлах. — Кстати, — продолжал он, — о тех генералах. Вы, верно, тоже учили о том, как геройски сражались они под Прейсиш-Эйлау в 1807 году?
— Конечно. Об этом знает каждый гимназист, а уроженец Пруссии, как вы, Фридрих, тем более. Я, правда, родом из Баварии, но историю этого сражения знаю неплохо.
— Неплохо? — усмехнулся обер-лейтенант. — Вы наивный чудак, Вернер. Не было никакого геройства, есть только памятник этому. Во-первых, сражались с Наполеоном русские войска, которых Фридрих-Вильгельм пригласил спасать Пруссию от разгрома…
— Ну об этом-то я знаю, — сказал Вернер. — Но ими командовал все-таки Бенигсен…
— Бенигсен… Ха! После первой атаки Наполеона под Янковом он увел армию к Кёнигсбергу, оставив в арьергарде конные эскадроны русского генерала Багратиона. Именно они позволили армии отойти без потерь и занять позиции для контратаки у Прейсиш-Эйлау. Конница Багратиона да казаки Платова едва не захватили в плен самого Наполеона. И в битве при Фридланде полгода спустя именно Багратион основательно пощипал французов. Я читал мемуары Наполеона. Император считает, что только этот русский обеспечил успех обеим операциям. Но его имени нет на том памятнике. Я родился в этих местах, Вернер, люблю свою Пруссию, но я согласен со своим дядей. И давай еще выпьем, Вернер…
Янус пожал плечами и налил вино в дорожные серебряные стаканчики.
— Себе я поменьше, Фридрих, — сказал он. — Мне вести машину.
Обер-лейтенант будто не слышал товарища. Он смотрел, полуоборотясь, в окно автомобиля, смотрел рассеянно и пристально одновременно, как будто бы расслабившись и пытаясь увидеть за деревьями леса нечто доступное только его внутреннему взору.
— Вам не попадалась, Вернер, брошюра «Расовая политика», изданная ведомством рейхсфюрера? — спросил вдруг фон Герлах.
— О чем в ней идет речь? — спросил фон Шлиден, хотя и знал, что имеет в виду Фридрих.
— Это по сути дела краткое изложение идей, высказанных рейхсминистром Розенбергом в своем фундаментальном опусе «Мир XX века». Пособие для эсэсовцев.
— Но я служу в вермахте, Фридрих, — заметил с улыбкой Янус.
— Я, слава богу, тоже, — буркнул обер-лейтенант. — Но брошюру эту читал. Кстати, нам с вами, Вернер, стоило пожалеть о том, что мы не входим в Schutz-staffeln-CC. Именно СС — особый союз нордических мужчин. А коль мы к нему отношения не имеем, Вернер, то уже в силу этого факта исключены из наивысшей из всех рас, которая «не приспосабливается к миру, а накладывает на него свою печать». Пока не поздно давайте вступим в Schutz-staffeln, дружище. Только тогда мы с полной искренностью и, отметьте, полным правом сумеем взять на вооружение наш общий германский лозунг: «Один народ, одна империя, один вождь!» Хайль Гитлер, Вернер!
— Перестаньте паясничать, Фридрих, — поморщился гауптман. — Вам это вовсе не к лицу.
— Вы правы, дорогой Вернер, — помрачнев, сказал Фридрих фон Герлах, — мне это действительно не к лицу. А вам известен приказ рейхсфюрера, который он издал еще в 1931 году?
— Я полный профан в делах РСХА, — улыбнулся Янус. — И такое положение меня устраивает.
— Поскольку задача СС — улучшать нордические качества в германском народе, рейхсфюрер издал приказ «О браке и помолвке». С 1 января 1932 года ни один эсэсовец не имеет права вступить в брак, если его нареченная не получит документ, удостоверяющий ее расовую чистоту. Искусственный отбор по Гиммлеру! При Главном штабе СС имеется специальное расовое управление, которое следит за результатом случек между белокурыми бестиями, ведет специальную родовую книгу вроде зоотехнических журналов, которые есть на коровьих и свиных фермах моего отца и дядюшки. Представляете себе эту картину, Вернер?! Вы и ваша будущая супруга под наблюдением штурмбанфюрера в белом халате… Ха-ха-ха! Правда, вы не эсэсовец, вам это не угрожает. И минимум четверо поросят, то есть, я хотел сказать, ребятишек… Это тоже есть в приказе! И обязательно белокурых… Тут уж с вами, Вернер, брюнетом, возникнут трудности! И знаете, ведь можно…
— Прекратите, Фридрих! — резко оборвал фон Герлаха Янус. — Мне не нравится и тема разговора, и ваш тон, Герлах! Поехали!
Гауптман включил сцепление, выжал газ и тронул машину с места.
Цюрих, крупнейший город Швейцарии, разбросал свои кварталы на берегу одноименного озера, у истока реки Лиммат. На правом берегу Большой город — старинные здания, романский собор XI века, своеобразной архитектуры ратуша; на левом стоит Малый город — индустриальный район Цюриха, выросший в последние десятилетия.
Немало достопримечательностей в Цюрихе, но все-таки туристы посещают его реже, нежели Женеву или Люцерн. А сейчас, в годы войны, о туристах и думать не приходится.
Но владельцы отелей нимало не огорчены этим обстоятельством. В их карманы по-прежнему поступает валюта. Идет она из кошельков богатых эмигрантов неарийского происхождения, бежавших от нацистского режима, неплохо платят и сами гитлеровцы, их агенты наводнили город. В последнее время все чаще и чаще появляются в Цюрихе знающие себе цену джентльмены из-за океана. А эти уж совсем платежеспособны. И отели Цюриха всегда переполнены, как и в старое доброе время.
Элвис Холидей, которого портье отеля записал под именем Рибейро де Сантоса, бразильского коммерсанта, медленно шел по улицам Цюриха, направляясь к месту встречи с одним из агентов германской службы безопасности. Через этого человека обе разведки — и ведомоство Генриха Гиммлера, и ведомство Уильяма Донована — через свою швейцарскую резидентуру, обосновавшуюся в Берне и возглавляемую Алленом Даллесом, осуществляли контакты.
Мнимый бразильский скотопромышленник обогнул новое здание Цюрихского университета и сразу увидел мордастого мужчину в тирольской шляпе и в коротком кожаном пальто с шалевым воротником вязаной шерсти.
Он стоял, широко расставив ноги, подле приземистой машины, курил сигару, засунув ее в угол губастого рта, и презрительно смотрел прямо перед собой, сощурив маленькие свинячьи глазки, уж слишком маленькие для его мясистого лица.
Очевидно, он знал Элвиса по фотографиям. Едва тот вступил на мостовую, намереваясь пересечь ее и подойти к машине, стоявшей у обочины, толстяк вынул сигару изо рта, щелчком отбросил ее в сторону, открыл дверцу машины и неторопливо сел за руль, одновременно нажав рукой рычаг, открывающий противоположную дверцу.
Мельком взглянув на номер машины, Холидей обошел ее сзади и остановился. Водитель не повернул головы.
— На озере сегодня волны, — сказал Холидей негромко по-немецки.
— Я люблю жареную форель, — последовал ответ на французском языке. — И садитесь быстрее. Вы опоздали на пятнадцать минут.
— На тринадцать, мсье Жозеф, — перешел на французский Холидей. — Надеюсь, проверка закончена, и мы действительно можем ехать?
— На чьем языке будем говорить? — осведомился толстяк, включая зажигание. — На моем, вашем? — Машина тронулась. — Или на русском? — покосился на Холидея его спутник.
— Ну поскольку мы с вами на севере Швейцарии, где говорят в основном по-немецки, нам ничего другого не остается, как перейти на этот язык, — ответил Элвис. — И это будет выглядеть как дань уважения по отношению к немецкому большинству кантона Цюриха. Не правда ли?
— Вы правы, — усмехнулся водитель. — Итак, едем к озеру. Надо посмотреть, действительно ли там большие волны…
Промелькнуло и осталось позади здание консерватории. Холидей поерзал на сиденье, устраиваясь поудобнее и рассеянно поглядывая по сторонам.
Они на большой скорости миновали новые кварталы Цюриха, застроенные многоэтажными и башенного типа домами, повертелись, меняя направление и возвращаясь на те улицы, где только что побывали, выехали в предместье и повернули наконец к озеру.
— Мы должны были ехать в Веденсвиль, — сказал Холидей, когда Жозеф остановил машину на высоком берегу озера и, пятясь, зажал ее в боковой проезд.
— Да, но планы изменились. Поговорим здесь. — Он сидел, не снимая с руля рук в кожаных перчатках. — Определенные круги, для связи с которыми вы прибыли сюда, сеньор де Сантос, поручили мне сообщить, что там… — При этих словах он поднял глаза к брезентовому тенту машины, и вся его физиономия выразила глубочайшее почтение к тем самым «определенным кругам». Элвис открыто усмехнулся. Сейчас он мог не прятать своей усмешки, и это очень нравилось ему. — Там принято решение согласиться с вашими предложениями. И чем скорее мы договоримся о конкретных деталях, тем лучше.