Глава первая. Ядовитые семена «Кактуса»
1
Едва Вернер фон Шлиден свернул на Оттокарштрассе, направляясь к дому и магазину Вольфганга Фишера, он сразу заметил, что из калитки бакалейщика вышла молодая женщина. Еще издали гауптман с профессиональной наблюдательностью отметил, что посетительница Фишера неуловимо, будто невзначай, оглянулась по сторонам, проверилась, хотя это могло быть случайным, в эти трудные времена каждый немец и каждая немка жили оглядываясь…
Девушка явно увидела Вернера, который сбавил шаг, т е п е р ь она посмотрела по сторонам, будто решая, куда идти, и двинулась фон Шлидену навстречу. Метров за десять до того места, где они поравнялись, Вернер внимательно посмотрел на ее лицо, которое наполовину было скрыто низкими полями шляпки, ему вдруг показалось, будто похолодело сердце. Вернер едва не вздрогнул, но тут же взял себя в руки и приложил два пальца к козырьку своей длиннотульей щегольской фуражки.
Девушка посмотрела на бравого офицера мельком, фон Шлидену показалось, что даже равнодушно как-то, и это задевало, настораживало. Молодая немка могла смотреть на офицера вермахта или тем более войск СС исключительно с обожанием, готовая по первому его знаку ложиться в постель, чтобы зачать для фюрера нового солдата.
Уже потом Вернер фон Шлиден, проигрывая в памяти эту встречу, понял, что во взгляде встреченной им женщины было не равнодушие, а нечто иное. А тогда взбудораженный невероятным сходством, странностью ситуации и самыми дикими предположениями повернулся и стал смотреть девушке вслед.
Она дошла до угла, повернула за него, так ни разу и не оглянувшись.
Вернер фон Шлиден пожал плечами, снял фуражку, вытер почему-то вспотевший лоб и толкнул калитку.
– Кто она, ваша недавняя посетительница? – спросил гауптман бакалейщика, когда они покончили с делами и Вольфганг Фишер предложил Вернеру фон Шлидену чашечку натурального, такого редкого в те дни кофе.
– Вы кого имеете в виду? – осведомился бакалейщик. – Посещают меня довольно многие. Такова особенность моей профессии.
Гауптман описал внешность встреченной им на Оттокарштрассе незнакомки.
– Ага, – сказал Фишер, – понял, на кого обратил внимание наш молодой друг. Это Марта, Вернер, моя племянница Марта. Дочь старшего брата Вильгельма, который живет в Силезии. Вернее, жил… Бедный Вилли погиб от английской бомбы еще в сорок третьем году. А это его средненькая, моя любимица, я ее крестный отец. Вот приехала повидать дядюшку. Хотела остаться в Кёнигсберге, но я боюсь за нее, здесь так опасно. Видимо, отправлю в деревню, на ферму моего среднего брата – Генриха, это в районе Эльбинга, Вернер. В деревне сейчас потише, да и с продовольствием полегче. А почему вы так заинтересовались Мартой, дорогой гауптман? Хорошенькая, да? Впрочем, по моим сведениям, лучшие дамы Кёнигсберга не обходят вас своим вниманием, господин фон Шлиден. Не так ли?
Вольганг Фишер дружески подтолкнул гауптмана и добродушно рассмеялся.
Рассказывая о племяннице, бакалейщик-резидент врал. Не было у него никаких братьев, а следовательно, и племянницы. Не знал Фишер и своих родителей, потому как с младенчества рос в сиротском доме Гамбурга, содержащемся на средства, которые жертвовали городскому магистрату богатые филантропы-гамбуржцы.
Но обо всем этом вовсе не надо было знать Янусу, хотя они и работают вместе, хотя они и соратники в общей борьбе.
– Спасибо за кофе и содержательный рассказ о ваших родственниках, Фишер, – усмехнувшись, сказал Вернер фон Шлиден. – В следующий раз я расскажу вам о моем папе. Какой славный был старик! И все-таки… Не могу я быть представленным вашей племяннице?
– Не можете, Вернер, – сказал бакалейщик. – Она уже сегодня едет в деревню.
2
Январские штормы обрушились на Южную Балтику. Холодный норд-вест, идущий от берегов Норвегии, развел крутую волну. Она остервенело бросалась на желтые пляжи Земландского полуострова, бросалась и отступала, свирепо рычала в бессильной ярости, теряя могучую силу в зыбучих дюнах Фрише и Курише-Нерунг.
Иногда ветер стихал, и тогда море медленно убирало зеленые щупальца, оставляя на берегу куски янтаря, обломки спасательных шлюпок и трупы людей с торпедированных кораблей.
Кончалось недолгое затишье, снова крепчал норд-вест, и рассерженная Балтика уносила с побережья свои страшные подарки.
…Старый Кранц сидел у окна на кухне, посасывал трубочку, поглядывая на суетившихся у плиты невесток, и ждал, когда стемнеет, чтобы отправиться в лес к тайнику. Он давно хотел поймать наконец того типа, который вот уже третью неделю берет из тайника продукты.
Мысль о создании надежно укрытого запаса продуктов пришла к Кранцу еще летом, когда старый егерь окончательно убедился в том, что война проиграна. Впрочем, Кранц никогда не верил этому крикуну-ефрейтору. Не то чтобы старик был антифашистом, политики он всегда сторонился, но считал надежным лишь тот кусок хлеба, который сотворен своими руками. А если б его сыновья остались с ним вместе и работали бок о бок, то кусок кранцева хлеба увенчивал бы приличный слой масла. Такая была у Кранца философия, и ничего ему не надо было чужого, лишь бы не отобрали свое. А у него отняли сына, который уже не вернется, второй сидит в Кёнигсберге или в Пиллау, Кранц точно не знает. Сосед Шмидт говорил, что видел Рудольфа в кузове грузовика в тамошних краях. И писем Рудольф почему-то давно не писал. Последнее было из Венгрии, а вот, оказывается, он здесь, в Восточной Пруссии. Может быть, обознался старый Шмидт. Фриц ведь ровесник Кранца, он всегда был подслеповатым, даже в детстве. Но, может, и вправду видел Рудольфа. Говорил ведь целенляйтер Ганс Хютте, что, если русские придут в Восточную Пруссию, защищать ее земли будут те, кто здесь родился. Но почему до сих пор нет писем от Рудольфа?
Тайник Кранц устроил надежный. Запас продуктов никогда не помешает, ведь семья у Кранца большая, а реквизиции уже начались… Попробуй откажи тому же Хютте, ведь он для доблестной армии фюрера старается, ничего тут не скажешь поперек. Но скоро придут русские, а в том, что они придут, Кранц давно не сомневается. Им тоже нужно кушать. Подавай, скажут русские, старый Кранц, все, что у тебя есть съестного. Чем он накормит тогда внучат и невесток, да и старуха хоть не встает, но есть тоже просит…
Кранц раздраженно засопел: «Кто бы мог это быть? На проделки зверя непохоже – берет аккуратно. Человек?» Но Кранц знает людей – человек забрал бы все. По крайней мере, столько, сколько можно унести на себе. А здесь трижды замечал Кранц недостачу, но взято было всего понемногу. Сегодня, когда стемнеет, он попробует раскрыть эту тайну. Ночь будет метельная, самая подходящая для того, чтоб шарить по чужим тайникам.
У плиты вполголоса переругивались женщины. Старик поднялся, глухо буркнул, чтоб перестали ссориться, снял со стены ружье и направился к выходу. Отворив дверь, он вышел на крыльцо и зажмурился. Метель швырнула в лицо старику добрую пригоршню снега и торжествующе захохотала за углом дома.
Снег был глубоким, и Кранц с запоздалым сожалением подумал, что напрасно не взял он лыжи. Держа ружье под мышкой, старик тяжело ступал по глубокому снегу. Вскоре, облепленный снегом с ног до головы, он стал похож на Деда Мороза.
В лесу идти было легче, и Кранц зашагал быстрее.
Километра через полтора старик свернул направо и стал спускаться в глубокий, заросший кустарником овраг. На самом дне его под корнями двухсотлетней липы, окруженной густым молодняком, находился тайник с продуктами. Осторожно раздвигая ветки, Кранц почти ползком добрался до тайника и сразу увидел, что опоздал. Неизвестный уже побывал здесь.
Старик крепко выругался и вдруг заметил след, наполовину заметенный снегом.
– Теперь ты не уйдешь, молодчик, – вслух сказал Кранц.
Он вновь замаскировал вход в тайник, потрогал курки старенького ружья, выпрямившись, посмотрел кругом, потом склонился, внимательно оглядывая след. Но разобрать что-то определенное было трудно, след значительно исказился.
Кранц покачал головой, потом решительно встал и двинулся по следу.
Сначала он шел по дну оврага, потом следы повернули влево. Они вывели старика в густой ельник, где Кранц потерял было направление и только каким-то особым чутьем обнаружил следы метров через двести от того места, где они пропали.
В глубине ельника находилась большая поляна, на краю ее стоял полусарай-полусторожка, сейчас используемая под хранилище старого сена.
Старик увидел цепочку полузанесенных ямок в снегу. Она тянулась вдоль кромки леса, а потом резко сворачивала к потемневшему от времени деревянному строению.
Старик осторожно подобрался к сараю, лучом электрического фонаря нашарил щеколду, взвел курки и потянул на себя дверь. Скрипнув, она отворилась. В свете фонаря Кранц увидел сено, и только сено. Он постоял в нерешительности, водя фонарем по сторонам. Потом стволом ружья раздвинул сено и отступил назад.
Защищая рукой глаза от электрического света, перед ним лежал человек без шапки, в рваной шинели и огромных башмаках на деревянной подошве.
Человек приподнялся на локте и тяжелым взглядом в упор смотрел на старого Кранца. Рядом лежали кусок ветчины и два сухаря из тайника.
Они молча смотрели друг на друга.
Пауза явно затягивалась, и Кранц наконец сказал:
– Кушай, кушай, пожалуйста.
Потом прислонил ружье к косяку двери и присел на корточки рядом с человеком.
– Не бойся, я не есть наци, – сказал Кранц, и старику вдруг показалось, что перед ним лежит его старший сын, пропавший под Сталинградом.
Кранц встряхнул головой.
– Русский? – спросил он.
Человек кивнул.
– Давно здесь лежать?
Кранц говорил на ломаном немецком языке, убежденный, что так его лучше поймут.
– Три недели, – сказал человек по-немецки.
– Рука?
Кранц осторожно дотронулся до левой, безжизненно повисшей руки человека.
– Уже стало полегче. Донесешь на меня?
– Найн, – покачал головой Кранц.
Кранцу трудно было бы объяснить, почему он так поступит. Все-таки лежащий перед ним человек считался его врагом, может быть, именно он убил его сына на далекой Волге, но, может быть, сын Кранца в плену и жует сейчас кусок хлеба, поданный ему русским крестьянином. И все-таки это очень опасно: скрывать русского военнопленного. Но его ведь, этого парня, обязательно расстреляют, если Кранц сообщит о нем наглецу целенляйтеру. Старик до сих пор помнит выстрелы в баронском лесу. А что если он из тех самых… Русские стоят сейчас у ворот Пруссии. И, наверно, правильно сделает Кранц, выручив их соотечественника и передав его им целым и невредимым… А если его самого односельчане выдадут гестапо…
Пододвинув сухарь с ветчиной к руке раненого, Кранц спросил?
– Как твое имя?
– Август, – ответил русский. – Август…
3
Когда раздались первые выстрелы, Август Гайлитис, стоявший во втором ряду военнопленных, почувствовал тупой удар в голову. Он взмахнул руками и рухнул в яму, вырытую только что собственными руками.
В этот момент вторая пуля эсэсовского автомата пронизала руку, но оглушенный капитан боли уже не чувствовал.
Еще после первых бункеров, устроенных в самых укромных уголках Восточной Пруссии командой из русских военнопленных, Август Гайлитис предвидел подобный исход секретной операции: гитлеровцы не любят оставлять свидетелей.
Двойственность положения мучила капитана. В команду, отобранную в концлагерях Кёнигсберга, он попал совершенно случайно: налетел на прибывшего за людьми унтерштурмфюрера и чем-то привлек его внимание.
Август Гайлитис находился в лагере со специальным заданием организовать подполье, направлять соответственно его работу, обеспечивать связь с советскими разведчиками, действующими на территории Восточной Пруссии и прилегающих районов Латвии, Белоруссии и Польши. Ведь положение всех армейских разведгрупп, забрасываемых на земли Восточной Пруссии, было крайне сложным – ни о какой поддержке их на месте не могло быть и речи. Местные крестьяне-бауэры за великую честь считали участвовать в облавах на русских парашютистов.
Но как-то надо было создать хоть малейшую опору на этой земле. Может быть, с помощью военнопленных, работающих у бауэров на хуторах, тех русских людей, которых фашисты угнали с родных мест в беспросветную кабалу для «Дас Дритте Рейх». Основная деятельность Августа Гайлитиса должна была развернуться в тот период, когда войска Красной армии перейдут границу и начнут операции по ликвидации Восточно-Прусской группировки вермахта.
И вот чудовищная случайность… Первой у Августа была мысль о побеге. Но ее быстро пришлось оставить: охрана не спускала глаз с военнопленных. Впрочем, очень скоро Гайлитис отказался от первоначального плана и по другой причине. Ему стало ясно, для какой цели готовят гитлеровцы лесные бункеры. И разведчик Гайлитис решил выждать, чтобы иметь возможность получить, как говорится, из первых рук важнейшую информацию о расположении тайников. А уж потом бежать…
К этому он стал готовиться сразу, постепенно склоняя к побегу товарищей по команде.
Капитан просчитался именно во времени. Его группу решили ликвидировать раньше, чем он предполагал, и когда к побегу все было готово.
…Ватное одеяло укрывало Августа с головой. Растаявший снег насквозь пропитал его, и одеяло тяжело придавило все тело. Капитан Гайлитис подумал, что надо вставать на службу. Совсем не удивляясь тому, что спит под снегом, он хотел отбросить промокшее одеяло рукой, и боль заставила Августа очнуться.
Еще не придя в сознание, он снова пытался сбросить несуществующее одеяло, только не сумел этого сделать, и постепенно, а потом как-то сразу вдруг оформилось и ударило в мозг, что он заживо погребен. Осознание этой страшной мысли вернуло ему силу и помогло в сильном рывке сбросить слой земли пополам со снегом, который наспех набросали на тела расстрелянных военнопленных эсэсовские солдаты унтерштурмфюрера Гельмута фон Дитриха. И Август потерял сознание…
Холодный дождь со снегом через полчаса вновь привел его в чувство. Пролежи Гайлитис в братской могиле еще полчаса, и тогда уже ничто не спасло б его. Целенляйтер Ганс Хютте по приказанию Гельмута фон Дитриха прислал в лес фольксштурмистов заровнять могилу и укрыть всяческие следы. И Август Гайлитис, едва успев выбраться из ямы, слышал в кустах голоса тех, кто сбрасывал на тела его товарищей размокшие комья чужой земли.
Первые сутки Август пробыл в этом лесу. Ночью сделал вылазку в баронское имение, но съестного добыть не смог и только разжился чистой простыней, которая пошла на перевязку. Не ел Гайлитис двое суток, а потом случайно наткнулся на тайник старого Кранца.
…Никому не сказал Кранц о человеке, найденном им в старом сарае. В ту же ночь старик помог ему перебраться в новое, более укромное и благоустроенное место, осмотрел рану на руке и сменил повязку.
Старик навещал своего подопечного через день-два. Он приносил ему пищу, постепенно заменил Августу Гайлитису всю одежду.
Первые дни они почти не разговаривали. Потом старик принялся задавать капитану вопросы. Гайлитис очень осторожно рассказал обо всем, пытаясь, в свою очередь, нащупать позицию старика и объяснить самому себе его поведение.
Но вытянуть что-нибудь из Кранца было довольно трудно. Задавая вопросы, сам он больше отмалчивался и оставался для капитана загадкой.
Когда рука поджила, Август Гайлитис захандрил. Его мучили бездеятельность, неизвестность и двусмысленность своего положения.
Но куда пойдешь, если до Кёнигсберга сотня километров, на всех дорогах эсэсовские посты, в деревнях жандармы и нацистские ищейки, а у него никакого аусвайса?
Есть, правда, солидная явка в самом Кёнигсберге, у Фишера, на самый крайний случай оставлена. Но до нее надо добраться так, чтоб тебя не сцапали по дороге.
А что если… Нет, это опасно! И все же стоит попробовать. Только свести риск к минимуму.
Гайлитис несколько дней обдумывал мелькнувшую у него мысль, взвешивал все «за» и «против», наконец дождался очередного визита старого Кранца и решился.
4
– Вы знаете, Вернер, в последнее время я ощущаю себя несчастным Гунтером, который не справился в брачном покое с могучей Брунгильдой, был ею связан и позорно повешен на гвоздь. Вам не кажется, что все мы висим на этом гвозде? Новая Брунгильда, воплотившаяся в образе России, не оставляет нам ни одного шанса на победу, Вернер…
– Но позволь, Фридрих, не согласиться с тобой, – сказал Вернер фон Шлиден, искоса взглянув на товарища, который вел машину, не отрывая глаз от дороги и произнося слова как бы в сторону. – Коль ты перешел на язык литературных и мифологических аналогий, то должен помнить, что в «Песне о Нибелунгах» кроме Гунтера и Брунгильды есть и Зигфрид. Ну что ж, провисел твой бедный Гунтер всю ночь на гвозде, бывает… Но когда утром он рассказал об этом Зигфриду, тот снова, как это уже было прежде, надел шапку-невидимку и опять победил Брунгильду, отобрав у нее пояс и кольцо для собственной невесты Кримгильды. Пришлось Брунгильде признать Гунтера своим мужем и от этого потерять необыкновенную силу. Так что…
Хохот Фридриха фон Герлаха прервал гауптмана.
– Представляю, – проговорил он, сдерживая смех, – представляю брачный союз России и нашего фюрера! Забавное было бы зрелище! Тут уже точно висеть на гвозде Гунтеру Шикльгруберу!
Вернер опасливо отодвинулся от обер-лейтенанта и глянул по сторонам, хотя в машине, кроме них, не было никого.
– Опасно шутишь, Фридрих, – сказал Янус, нахмурившись и еле сдерживаясь, чтоб не расхохотаться вслед за фон Герлахом: шутка ему понравилась.
– Шутить – меньшая из опасностей, которые выпали на долю немцев, – сказал, помрачнев, обер-лейтенант.
Некоторое время они ехали молча.
– Проезжаем владения Генриха Махта, того самого «философа»… Вы помните его, Вернер? Мы ужинали как-то вместе в ресторане «Блютгерихт», – сказал Фридрих фон Герлах, когда они пересекли окружную дорогу и машина вырвалась на главное шоссе, ведущее в Прейсиш-Эйлау.
– Конечно помню, – ответил Янус. – Поклонник учения Ницше, а попросту говоря, пошлый бабник.
– Верно вы определили его, Вернер, – усмехнулся фон Герлах. – Вот там, справа, форт «Кенитц». Генрих Махт на «Кенитце» комендантом… Простите меня, Вернер, за кислое настроение и мрачную физиономию, я чувствую, как она действует вам на нервы, но старый год позади, а у нового нет ничего, что могло бы обещать нам забвение.
– Вы хотите забыться, Фридрих?
– Это не те слова, Вернер. Нельзя забыться, если нечего забывать и вспоминать тоже.
– Зачем этот пессимизм, дорогой Фридрих. Мы еще не знаем всех возможностей, которыми располагает наш фюрер, и…
– Бросьте, Вернер…
Фон Герлах устало откинулся на сиденье и резко увеличил скорость машины.
– Я ведь не Генрих Махт, Вернер, и не майор Баденхуб, – сказал он после минутной паузы. – Не надо со мной так…
Он улыбнулся и, не отрывая глаз от дороги, тихо проговорил:
– Да и вы, Вернер, не такой уж ортодокс, каким пытаетесь показаться.
Гауптман пожал плечами.
– Впрочем, это ваше дело, – продолжал обер-лейтенант Фридрих фон Герлах. – Для меня вы всегда были настоящим человеком, ибо я имел возможность в этом убедиться.
Он сбросил газ, машина замедлила ход. Они въехали в Людвигсвальде.
…Приглашение навестить дядю фон Герлаха Вернер получил в начале нового года. Барон Отто фон Гольбах жил в своем старом поместье неподалеку от Прейсиш-Эйлау, никуда не выезжая вот уже несколько лет. Обладатель большого количества земли, нескольких крупных предприятий по переработке сельскохозяйственного сырья, барон прослыл чудаком, грубияном и вообще опасным человеком, позволяющим себе отпускать такие замечания в адрес ближайшего окружения фюрера, что у правоверных немцев волосы поднимались дыбом.
Но старику барону все это сходило с рук. Он был знатен, очень богат и представлял собою одного из самых почетнейших членов элиты прусского дворянства.
Вернер фон Шлиден не один раз слышал в Кёнигсберге об этом человеке, которого побаивался даже «коричневый вождь» Пруссии гауляйтер Эрих Кох. Барон Отто фон Гольбах давно интересовал Вернера, и гауптман незамедлительно принял приглашение обер-лейтенанта.
Теперь они ехали вдвоем на машине фон Герлаха, которую вел ее хозяин. Обер-лейтенант был мрачен. В последнее время его не оставляло чувство человека, стоящего у самых стен разваливающегося дома. Ему хотелось выговориться, облегчить тем самым душу, но Фридрих не видел рядом никого, кто мог бы его понять. Фон Герлах уважал Вернера фон Шлидена, но инстинктивно чувствовал стену, стоящую между ними. Он, естественно, не мог и подозревать, какого рода это стена, но присутствие ее им постоянно ощущалось.
А Вернер фон Шлиден давно уже понял приятеля, чувствовал, что делается в его душе. Только гауптман не спешил, не форсировал события, закономерно считая, что яблоко еще не созрело и опасно преждевременно трясти дерево. Теперь их совместный визит к барону вполне отвечал его намерениям. Вернер фон Шлиден видел в нем своеобразный катализатор процесса духовной переоценки ценностей, который происходил в сознании молодого офицера.
Фридрих фон Герлах быстро гнал машину и, миновав Людвигсвальде, через полчаса они уже ехали по главной улице города Прейсиш-Эйлау.
От здания городской ратуши машина свернула вправо, прошла рядом с высоченной, господствующей над местностью водонапорной башней и за городом остановилась у лесистого холма. Его рассекала широкая аллея, ведущая к памятнику, сжатому по бокам двумя полевыми орудиями образца прошлого века.
– Посмотрите, Вернер, какой пример прусской чванливости и хвастовства! – махнул рукой в сторону памятника обер-лейтенант. – Вы здесь никогда не были, Вернер?
– Но это же памятник трем генералам: Бенигсену, Дирике и Делорбу, героям Эйлауского сражения! – воскликнул фон Шлиден. – Я узнал его по фотографиям. Конечно, это он и есть! Памятник нашим славным героям.
– Вот именно, – горько усмехнулся Фридрих, – героям. Таким, как мы с вами, Вернер… Ладно, поедем дальше. Дядя ждет нас к обеду, там мы как-нибудь и вернемся еще к этой теме…
5
– Проклятие! – воскликнул Джим. – Четыре дивизии нашей армии окружены в районе Бастонь 5-й танковой армией немцев, которая продолжает двигаться на запад. По последним оперативным данным, германское командование изменило маршрут 6-й танковой армии СС. Теперь вместо Льежа она пошла на Динан и Живе, где уже соединилась на левом фланге с частями 5-й танковой армии и продолжает наступление во взаимодействии с ними…
– Но как могло подобное случиться? – несколько растерянно спросил Элвис Холидей.
Джим, утром прилетевший в Лондон из Вашингтона, пожал плечами.
– Сейчас трудно полностью в этом разобраться. У нас были кое-какие данные о возможном контрударе противника, об этом мы информировали штабы Эйзенхауэра и Монтгомери, но решающего значения этому никто не придал. И наша 1-я армия, приняв на себя основной натиск немцев, драпанула без оглядки… Словом, произошла катастрофа, и ответственность за нее целиком ложится на плечи нашего Айка. Кстати, он имел мужество признать это в меморандуме. Эйзенхауэр составил его через неделю после начала немецкого наступления и там прямо объявил, что берет на себя всю ответственность за прорыв нашего фронта в Арденнах.
– Да, Арденнскую операцию не отнесешь к светлым страницам нашей истории, – задумчиво сказал Элвис Холидей.
– Еще бы! После триумфального шествия от Нормандии до Брюсселя такой щелчок по носу… Ведь за восемь дней наступления немецкие войска расширили фронт прорыва до ста километров и углубились в оборону Айка на сто десять километров. И это не вводя резервы! А какие потери у союзнических войск… Вообще фронт разрезан надвое, и немцы готовят новый удар левым флангам группы армий «Б». Они перебросили туда десять дивизий и одну бригаду. Ты представляешь, что это значит? Нас спасти может только чудо…
– Или русские, – сказал Холидей.
Джим пристально посмотрел на него.
– Ты уже знаешь об этом? Что ж, пожалуй, ты прав. Наше ведомство делает ставку и на дипломатические каналы. Но главное сейчас не в этом. Надо убедить здравомыслящих руководителей рейха, что они выбрали не тот метод для повышения своих акций. Западный фронт должен исчезнуть как таковой. Вообще исчезнуть, Эл! Пусть немцы дерутся с большевиками, с нами им нечего делить. Массовая сдача в плен немецких частей при условии сохранения их боеспособности и боеприпасов, оружия, которое можно было бы повернуть в случае необходимости на Восток, – вот те задачи, которые определены нашему отделу.
– Ты вылетаешь в Швейцарию с паспортом на имя бразильского скотопромышленника Рибейро де Сантоса, – продолжал Джим. – Оттуда переберешься в Берлин, где будешь связующим звеном между нами и ведомством Гиммлера. Он разумный человек, этот неудавшийся немецкий фермер, сосредоточивший сейчас в своих руках почти всю реальную власть в Третьем рейхе, и наш с тобой шеф, кажется, намерен серьезно поставить на эту лошадку.
Холидей молчал.
– Ты, кажется, не рад, Эл? – спросил Джим.
– Нет, отчего же, – сказал Элвис. – В Швейцарии я как дома. Вот только контрагент наш… Я о репутации Гиммлера, Джим.
– Да, этот тип отнюдь не баптистский проповедник. Но что делать? Другого у нас нет. А у него в руках войска СС и огромный полицейский аппарат.
– Я готов лететь в Швейцарию, Джим.
– Вот и о’кей. Выпьешь виски? Кстати, ты здорово выкрутился тогда от провала этой операции в Польше… Расскажешь подробности? Передай-ка содовую…
– Вот, держи, – сказал Холидей. – Значит, наши генералы дали немцам себя побить…
– Но хорохорились они потом изрядно, когда оправились от первого потрясения: полуразбитые немцы – и вдруг наступают… И как наступают!
Джим отпил глоток виски.
– Конечно, сыграл свою роль фактор неожиданности, плохая погода, которая не позволила сразу же подключить нашу авиацию. Надо отдать справедливость Айку. Хотя он и проморгал поначалу немецкое наступление, но тут же сориентировался в обстановке, быстро выяснил намерения и возможности противника, наметил радикальные меры, как остановить немцев, рвущихся к Антверпену и Брюсселю.
Тут Джим отставил бокал с виски и рассмеялся.
– Вспомнил я нашего чересчур суетливого генерала Паттона, – пояснил он Элвису, – хотя его суетливость многие принимают за энергичность и быстроту оперативного мышления… Утром 19 декабря Айк собрал в Вердене совещание, на котором были главный маршал авиации Теддер, приехали вызванные генералы Девере, Бредли и Паттон. Вместе с небольшой группой офицеров штаба Эйзенхауэра был там и твой покорный слуга. Айк сразу заявил, что сложившаяся обстановка не грозит катастрофой, она как раз дает благоприятную возможность нанести противнику поражение. И я хочу видеть, добавил наш Дуайт, только бодрые лица за этим столом. Тут вскакивает этот горячий ковбой Паттон, – я подумал, что он тут же примется палить из «кольта» в потолок, – и заорал: «Черт возьми! Давайте наберемся терпения и пустим их до Парижа! А там окружим и перемелем в муку!»
– Ну и что Айк? – спросил Элвис.
– Айк улыбнулся, как добрый дядюшка проказе любимого племянника, и сказал, что не позволит немцам даже пересечь реку Маас.
Холидей выругался:
– Мне кажется, напрасно все они носятся с этим горе-кавалеристом, этим ковбоем в генеральских погонах. Воробьиный умишко и абсолютное нежелание видеть в солдате человека. А ведь любой наш «джиай» такой же американец, как мы с тобой, Джим. Ты слыхал про знаменитый «инцидент с пощечиной», который произошел с Паттоном во время боев в Сицилии?
– Кое-что, Элвис. Буду благодарен тебе за подробности.
– Изволь. Наш ковбой-генерал, он командовал тогда 7-й армией, отправился инспектировать госпитали. И вдруг видит в палате целехонького солдатика. «Ты почему здесь находишься, такой-сякой?» – грозно спросил его Паттон. «Врачи считают, что все дело в моих нервах, господин генерал», – ответил тот. Командующий пришел в бешенство. Понимаешь, Джим, он считает, что таких вещей, как психическая травма или психический невроз, возникших в результате боя, попросту не существует. И Паттон обрушил на несчастного Ниагарский водопад виртуозной ругани – на это он великий мастак. Врачи и сестра возмутились, но вмешаться не посмели.
– Я их понимаю и в первом, и во втором случаях, – заметил Джим.
– И надо же было случиться такому, – продолжал Холидей, – что через несколько минут Паттон встречает второго солдата, находящегося в подобном состоянии. На этот раз наш ковбой завелся до такой степени, что изо всех сил ударил солдата, но тут уже врачи стали между ним и солдатом.
– А эти парни на самом деле были того?
– Самые настоящие психи. А тот, кого Паттон ударил, совсем, можно сказать, загибался с температурой под сорок…
– Скандал, – покачал головой Джим.
– Еще какой! Пронюхали корреспонденты, подняли шум, пришлось вмешаться Эйзенхауэру, ему начальник госпиталя представил рапорт…
– И что Айк?
– Написал приказ, в котором объявил, что избиение и оскорбление солдата командующим в условиях госпиталя является по меньшей мере жестокостью.
– А по большей? – спросил Джим.
– По большей Эйзенхауэр поступил как, по твоим словам, добрый дядюшка. Написал Паттону резкое письмо с выговором, предупредил, что при повторении подобных случаев снимет с поста командующего… Словом, пожурил ковбоя-шалунишку.
– Мы так увлечены поисками национального героя, Элвис, что подобные штуки будут прощены современниками и забыты историей, зато наш Паттон умеет быстро катить на джипе.
– Напрямик в Большую Историю Большой Войны, – усмехнулся Холидей. – Но вот про наши с тобой, так сказать, «подвиги» никому не дано будет узнать.
– Тебя беспокоит это обстоятельство, Эл? Не становишься ли ты сентиментальным? Для разведчика это зловещий признак, парень.
6
Капитану «Померании» было страшно. Под вечер вышел он на своем пароходе из порта Ухгуилласун с тысячью тонн никелевого концентрата в трюмах и в сопровождении шести кораблей боевого охранения направился в Кёнигсберг. Небольшой переход по зимней Балтике. Ничего особенного для опытного капитана. Если забыть, конечно, о проклятых русских субмаринах.
Капитан не спал ночь. Он мерил каюту шагами, выпивал рюмку коньяка, выходил на мостик, с крыла оглядывал два эскадренных миноносца и четыре корабля противолодочной обороны, чьи длинные тела угадывались во мраке, снова уходил к себе.
К утру потеплело, ветер угас, море заштормило. И тогда капитан «Померании» вздохнул, подумав, что русской субмарине в абсолютный штиль труднее высунуть стеклянный глаз из воды.
– Пусть принесут мне кофе на мостик, – распорядился он.
Кофе принесли. Только не успел капитан сделать и глотка, как над судном послышался шум авиационных моторов.
Капитан отставил чашку, расплескав кофе на карту, выскочил на крыло мостика и увидел атакующие «Померанию» торпедоносцы. Он хотел объявить боевую тревогу и защищаться теми пушчонками, что стояли на баке и на корме. Потом удивился, увидев, что корабли, охраняя, продолжают спокойно идти прежним курсом. Самолеты приближались, и теперь капитан разглядел на плоскостях кресты.
– Наши, – прошептал он, снимая руку с рычага ревуна.
Между тем советская подводная лодка давно держала «Померанию» под прицелом. Сильный конвой заставлял командира Л-9 еще и еще раз оценить свою позицию, тщательно рассчитать торпедный треугольник, выбрать такой момент, когда удар был бы эффективным и безнаказанным.
Над караваном прошли немецкие торпедоносцы. Немецкие матросы и офицеры, задрав головы, смотрели, как разрывают воздух ревом моторов тяжелые воздушные корабли.
Именно эти минуты выбрал для атаки командир советской субмарины.
Капитан услышал внизу истошный крик: «Торпеда!» Скомандовал рулевому отвернуть вправо, но тщетно, было уже поздно.
Сдвоенный взрыв торпед расколол «Померанию» пополам. Над морем взметнулся столб воды и стал медленно падать обратно. Эсминцы и «охотники» рыскали вокруг, прощупывая гидролокаторами море, разыскивали советскую подводную лодку. Один корабль вылавливал из воды уцелевших матросов. Капитана «Померании» не нашли. Он остался в рубке разорванного взрывом парохода.
Командир советской подводной лодки точно вычислил маршрут «Померании». Он хорошо знал, когда она выйдет из порта Ухгуилласун.
7
Они сидели за роскошно сервированным столом, раскрасневшиеся от выпитого вина, которым с поистине царским радушием угощал их старый барон… Фридрих несколько посветлел, перестал хмуриться, порою даже шутил. Вернер фон Шлиден сумел сразу понравиться хозяину, который заявил, что терпеть не может всех этих выскочек в черных мундирах и рад, что приятель его Фридриха черного мундира не носит. Гауптман, таким образом, в самом начале убедился в том, что слухи об оппозиционных чудачествах барона верны.
Пока накрывали на стол, хозяин показывал гауптману старый добротной кладки трехэтажный дом с изумительной библиотекой, в которой особенно ценными были редчайшие пергаментные рукописные свитки десятого и одиннадцатого веков. Фон Гольбах показал гостю и коллекцию старого оружия – от дротиков древних пруссов до аркебуз и мушкетов времен Семилетней войны.
– Скажите, гауптман, – неожиданно обратился он к Вернеру, когда тот вертел в руках старинный двухствольный пистолет, – скажите мне, старику, не пора ли отправлять все это куда-либо подальше или зарывать в землю?
Гауптман улыбнулся:
– Я маленький человек в армии, господин барон, и мне трудно судить о стратегических замыслах нашего фюрера.
– Вашего фюрера… – буркнул под нос барон и повернул к двери. Гауптману показалось, что уже в дверях старик ворчливо добавил: – Черт бы его побрал…
Был он высок ростом, сухощав, но не худ. Голову держал прямо, упрямый «ежик» серебристых волос придавал лицу барона задиристое выражение. Крупный нос с легкой горбинкой, стальные, начинающие блекнуть от старости глаза, поджатые губы и большой кадык, выпирающий из-под воротника крахмальной рубашки.
За столом ел он немного, но зато часто подносил к губам бокал с вином. Его наполнял бесшумно двигавшийся по затянутому гобеленами залу слуга. Племянник не отставал от дяди.
– Я спросил твоего друга, Фридрих, когда мне укладывать чемоданы. – Барон откинулся в кресле, в правой руке его поблескивал хрустальный бокал с вином. – А что скажешь по этому поводу ты?
– Лучше позаботься о гробах, дорогой дядюшка, – ответил угрюмым голосом фон Герлах.
– Ты мрачно настроен, мой дорогой, – барон покачал головой. – Твой друг, как раз наоборот, заражен завидным оптимизмом.
– Каждому свое, господин барон, – вступил в разговор Вернер.
– Вот именно, каждому свое. И тот, кто забывает об этом, кончает тем, что стирает свои штаны! – вдруг вспылил фон Гольбах.
Он протянул бокал и, не дожидаясь, когда слуга нальет доверху, поднес ко рту, роняя капли на ковер и костюм. Жадно выпил.
– Пачкуны, алкоголики! – громко сказал он. – Разворовали Германию, обгадили ее с ног до головы, натравили на себя весь мир, а теперь ищут куст понадежнее, где бы спрятаться! Педерасты!
У Фридриха фон Герлаха весело блеснули глаза.
«Начинается», – подумал Вернер.
– Несчастный учителишка с комплексом неполноценности и разумом мясника, хромоногий неврастеник, обожравшийся золотом боров, грязный импотент-мазилка, которого я не взял бы к себе и в маляры, – эти люди решают, уже решили судьбу Германии… И это «сильные» личности, цитирующие Ницше! Да он переворачивается в гробу, когда слышит в их устах свои бессмертные слова! Разве таких вождей ждал он от человечества? Паршивые шулеры, не умеющие вовремя остановиться, подонки, получившие власть и не сумевшие ею воспользоваться для блага Германии!
Барон неожиданно закашлялся.
– Нет, вы только посмотрите, гауптман, что они сделали с учением Ницше, – продолжал барон фон Гольбах, сделав глоток, – как нагло вульгаризировали его, приспособили, под свои сиюминутные скотские потребности! «Белокурая бестия», «сильная воля», «удел сильных – мировое господство». Да подобным же методом, выхватывая отдельные фразы, из сочинения этого австрийского господина, я докажу, что он Иисус Христос или по меньшей мере святой Августин.
– Простите, господин барон, – осторожно заметил Вернер фон Шлиден, – признаться, я не отношу себя к знатокам философии Ницше.
Барон нетерпеливо отмахнулся. Сейчас говорил он, и слушать надо было только его. Собственно, и говорил фон Гольбах скорее для себя самого, нежели для собеседников.
– Смысл философии Ницше – в обнажении «полной человечности», – сказал старый барон. – Да, прежде Ницше отвергал Сократа, затем он начинает считать его подлинным созидателем человеческой культуры. Ницше отрицал разум в пользу инстинкта, чувства, аффекта. Это так… Но, может быть, именно у нас, в нашей рассудочной Германии, обязан был появиться человек не от мира сего. Правильно понятый Ницше, который считал, что Бог, человек и мир сливаются в одно общее сверхчеловеческое существо, мог бы стать для немцев тем самым духовным вождем, которого мы всегда ждали, стать мессией. Именно он, а не малограмотный ефрейтор, которого в прежние времена я даже не послал бы вслух, ибо счел бы общение с ним даже на таком уровне предосудительным для себя. Именно так, молодые люди, именно так!
Фридрих откровенно посмеивался. Гауптман решил, что разговор принимает опасный оборот. На этот раз он не опасался провокаций, но береженого Бог бережет…
– Позвольте, господин барон, – начал он, – мне не совсем ясны ваши упреки… Ведь Клаузевиц указывал, что вообще нельзя порицать одно средство, если не можешь указать на другое – лучшее. Не так ли, Фридрих? – Вернер повернулся к обер-лейтенанту.
– Я с удовольствием вам их поясню, свои упреки, гауптман! Да-да, поясню с удовольствием! Надеюсь, я говорю с порядочным человеком, ибо вы друг Фридриха…
Вернер с возмущенным видом развел руками.
– А впрочем, мне все равно, – махнул рукой барон. – Я уже пытался высказать это Эриху Коху, тупому выскочке, и заставил его заткнуться, когда он хотел возражать мне в моем доме, в доме, в котором мои предки как равных принимали Фридриха Великого и «железного канцлера». Так вот, – продолжал барон фон Гольбах, – в отличие от некоторых кретинов, мне известно, что история Германии началась не с 1933 года. Значительно раньше. В молодые годы я имел честь быть лично знаком с Бисмарком, гауптман. Это был великий человек. Именно он сделал Германию такой, какой она стала. Он хотел для нашей страны настоящего будущего, и я тоже этого хочу. Сильную Германию, диктующую свою волю Европе…
– Но фюрер и создал такую Германию, – перебил его фон Шлиден. – Наши танки топчут Версальские поля и улицы Варшавы…
– Топтали, – сказал барон. – Из Парижа нас выставили пинком под зад.
– Но сейчас ситуация на Западном фронте изменилась, – снова возразил гауптман. – Мы крепко стукнули англичан и американцев под Арденнами. Они продолжают откатываться назад под ударами наших танковых армий.
– Это агония, гауптман. У нас нет больше резервов для войны на два фронта. Если русские пойдут сейчас в наступление, нам придется снимать части с Западного фронта и перебрасывать их на Восточный.
Барон замолчал. Офицеры тоже молчали, Вернер комкал край салфетки, Фридрих снова впал в меланхолический транс.
– Выпьемте, господа! – вдруг громко сказал барон. – Германия – не Россия с ее громадными пространствами и большим населением, – продолжал барон. – Нам надо помнить об этом всегда и никогда не трогать русского медведя в его берлоге. Германия может диктовать свою волю Западу, но только в коалиции с Востоком или хотя бы заручившись его нейтралитетом. Да! Только в союзе с Россией! Именно так строил германскую политику Бисмарк, именно это завещал он своим преемникам. Мы занимаем центральное положение в Европе и открыты для нападения со всех сторон. Не обезопасив себя с Востока, нельзя воевать с Западом. Теперешние политики и генералы знать не хотят ни Клаузевица, ни Бисмарка. Их библией стала эта безграмотная пачкотня, бред этого…
Фридрих фон Герлах предостерегающе поднял руку.
– А… – махнул барон.
Он поднялся из-за стола, подошел к окну, потом быстро вышел из зала.
– Не обращайте на него внимания, Вернер. Дядюшка неплохой человек, но уже слишком стар, чтобы приспосабливаться к тому, что происходит с Германией.
– Что вы, Фридрих, мне очень нравится господин барон, хотя он и несколько резковат в своих суждениях, – ответил Шлиден.
Хозяин вошел в зал, держа в руках несколько книг.
– Вот послушайте, – сказал он, – это письмо князя Бисмарка графу Шувалову. – Барон поднес одну из книг к глазам и прочитал: – «Пока я буду оставаться на своем посту, я буду верен традициям, которыми руководствовался в течение 25 лет… относительно услуг, кои могут оказать друг другу Россия и Германия и кои они оказывали более ста лет без ущерба для специальных интересов той и другой стороны. Два европейских соседа, которые за сто с лишним лет не испытывали ни малейшего желания стать врагами, должны уже из одного этого обстоятельства сделать вывод, что их интересы не расходятся…»
За окнами быстро темнело, и барон поднес книгу еще ближе к глазам. В это время вспыхнула высоко над столом яркая лампа, и фон Гольбах опустил руку с книгой.
Он вернулся к столу, оставив книгу на подоконнике, оглядел своих гостей пытливыми глазами и глубоко вздохнул.
– Когда «железного канцлера» отправили в отставку, он часто навещал моего отца, подолгу жил у нас и даже писал в этом доме свои мемуары. Именно здесь он написал строки о том, что «между Россией и Пруссией-Германией нет таких сильных противоречий, чтобы они могли дать повод к разрыву и войне», что «германская война предоставляет России так же мало выгод, как русская война Германии… Если рассматривать Германию и Россию изолированно, то трудно найти для какой-либо из этих стран непреложное или хотя бы только достаточно веское основание для войны».
И последнее. Послушайте, что написал в этом доме Отто фон Бисмарк, гауптман. Невредно послушать и тебе, Фридрих, ведь ты находишься в кровном родстве с этим великим человеком. – Барон вновь вооружил глаза очками в металлической оправе и ровным, чуть глуховатым голосом прочитал: «Мы должны радоваться, когда при нашем положении и историческом развитии мы встречаем в Европе державы, с которыми у нас нет никаких конкурирующих интересов в политической области, и к таким державам по сей день относится Россия. С Францией мы никогда не будем жить в мире, с Россией у нас никогда не будет необходимости воевать, если только либеральные глупости или династические промахи не извратят положения».
Офицеры молчали. Барон фон Гольбах наполнил бокалы и жестом пригласил Вернера и племянника.
– Никому не пришло в голову подумать над пророчествами Бисмарка сейчас, – горько произнес барон. – Большевики, конечно, далеко не русские цари. И с их взглядами, с их мужицким государством, с их развращающей идеей всеобщего равенства мне никогда не примириться. Но и с коммунистами лучше ладить, чем драться. Ведь ладили мы почти два года, пока обделывали свои старые делишки за Рейном и на Балканах… Впрочем, о чем тут говорить?! Почти двести лет назад Фридрих Второй своими насмешками над Елизаветой заставил ее выступить на стороне антипрусской коалиции, а потом писал после сражения при Кунерсдорфе: «Я несчастлив, что еще жив… У меня нет больше никаких средств, и, сказать по правде, я считаю все потерянным». Тогда его спас случай, но история не повторяется… Прозит!
Я сегодня же начинаю укладывать чемоданы, ибо не имею ни малейшего желания отчитываться перед русскими за поступки всяких проходимцев… Прозит!
8
В эту ночь кёнигсбержцы спали спокойно. В течение всей длинной зимней ночи ни разу не завывали сирены, ни разу не рявкнул металлический голос диктора:
– Ахтунг! Ахтунг! Ахтунг! Алярм! Люфтгефар! Люфтгефар! Люфтгефар! Алярм![18]
А утро было солнечным и морозным. Выспавшиеся, это было редкостной удачей, жители Кёнигсберга спешили на работу. Колонны военнопленных уже прошли в ворота комбината вооружений «Остверке». В гаванях порта поблескивали неправильной формы куски молодого льда, деревья заиндевели и казались выкрашенными серебряной краской. Война как будто не ощущалась ни в чем, и воробьи дрались на изгородях особняков Амалиенау так же, как и в мирное время. И только пустые коробки обгорелых жилых домов в центре города и чудовищные свалки из обломков правительственных зданий возвращали столицу Восточной Пруссии и ее обитателей в январь 1945 года…
Этим солнечным январским утром по улицам Кёнигсберга шел старик. По одежде его можно было признать сельским жителем. Он шел медленно, поглядывая по сторонам, останавливаясь, читал приказы комендатуры и распоряжения городского магистрата, исподлобья поглядывал на патрули эсэсовцев, покачивал головой при виде развалин и вдруг вздрогнул, когда на него глянул с плаката тип в надвинутой на глаза шляпе и буквами «ПСТ» над головой… Человек пересек почти весь город. Наконец, он остановился перед витриной бакалейного магазина. Она была закрыта гофрированной железной шторой. Старик обогнул магазин, разыскал калитку, нащупал рукой кнопку звонка и нажал ее большим пальцем… На дорожку – она начиналась от калитки и была уже очищена от выпавшего утром снега – вышел человек в меховой шапке с козырьком, в жилете и щегольских бриджах, заправленных в тупоносые шевровые сапоги. «Похож на нашего целенляйтера», – подумал старик, и сомнения охватили его душу.
– Что нужно? – грубо крикнул человек на дорожке.
– Бакалейщик Вольфганг Фишер, это вы? Я от дядюшки Рихарда с письмом из деревни.
– Он еще скрипит, дядюшка? А ведь ему без малого восемьдесят.
– Восемьдесят один, да еще с половиной.
– И две недели в придачу?
– Три недели, господин Фишер.