Зашнуровав ботинки, Люси подняла чуть закружившуюся голову и вдруг увидела себя в зеркале. «Ну и зрелище», – подумала она. Волочащаяся по полу юбка, курьезный мешок на лифе, криво сидящая на стриженой голове шляпка. И это была она – она, слывшая когда-то элегантной, утонченной. Фрэнк даже называл ее прекрасной!
– Как ты себя чувствуешь, встав с постели? – заботливо спрашивала ее старая Марта.
Люси повернулась.
– Отлично, – тихо ответила она.
– Тогда давай спустимся, – сказала Марта.
Они сошли в гостиную, где уже ожидали Мари-Эммануэль и Жозефина. Эти две женщины, которым однажды было поручено встретить ее, теперь, очевидно, получили наставления по поводу ее отъезда.
Мать игуменья не присутствовала, она была занята на богослужении.
В гостиной стоял открытый чемодан Люси со всеми вещами, которые она привезла с собой. Они были аккуратно выложены. Ей надлежало оставаться на месте, пока в ее присутствии не будет сделана опись, чтобы продемонстрировать, что ничего не пропало. Все, что она привезла с собой, было здесь, и все ей теперь возвращалось. Учитывались даже деньги, до последнего су – для проезда их было более чем достаточно. Билет уже был куплен, кеб заказан, все предусмотрено. Все было по справедливости! А она недавно произнесла слово «отобрали»!
Наконец вещи были упакованы, и, поскольку замок от долгого употребления сломался, чемодан перевязали веревкой. Люси сказали, что это вполне надежно, и стоящий вертикально в опрятной гостиной кожаный чемодан, в котором было все ее добро, чем-то напоминал ее саму – изношенный и побитый невзгодами и странствиями.
Они ждали, все три женщины – ибо старая медсестра без лишних слов выскользнула из комнаты, – глядя друг на друга через стол, покрытый клеенкой. Не чувствовалось ни волнения, ни напряжения, ни ощущения чего-то необычного. Ничто не могло потревожить неумолимые движения машины, принявшей, поглотившей и теперь исторгнувшей Люси. Машина работала без устали.
– Мать игуменья сожалеет, что занята, – во второй раз сказала Мари-Эммануэль. – По сути дела, нехорошо, что ты уезжаешь так скоро, но она не может тебя удерживать.
Зазвонил колокол, но как-то невнятно, словно издалека.
– Телеграмму послали сегодня утром, – снова сообщила Мари-Эммануэль.
Из-за окна то и дело доносился шелест сухих листьев.
– В этом пакете, – сказала Жозефина, указывая на аккуратный сверток, лежащий перед ней, – хороший завтрак. – Она улыбнулась. – Сэндвичи и паштет – да, и колбаса. Все специально приготовлено для тебя.
Продолжают осыпать ее этими преходящими благами, этими мелкими знаками внимания и улыбками, в то время как именно здесь у нее отобрали буквально всё.
Люси неожиданно подняла голову:
– Если будет позволено, я хотела бы попрощаться с сестрой Адрианой.
Монахини сразу обменялись неодобрительными взглядами. Мари-Эммануэль молчала, но Жозефина в конце концов выдавила характерную невыразительную улыбку и произнесла:
– Боюсь, это невозможно. Рано утром в день своей годовщины добрая сестра была найдена без чувств. Удар – и она вскоре умерла. – Жозефина снова улыбнулась, уже весело. – Да, на небесах царит великая радость. Там встречают еще одну праведницу.
Значит, вот как старая Адриана встретила свою годовщину – без чашечки кофе и кусочка торта-мороженого. Нежданная утрата очень опечалила Люси. Для нее одна Адриана казалась настоящей и человечной в этом призрачном месте. И ее уход приветствовали простодушной детской улыбкой, вызванной созерцанием тех золотых врат, которые распахнулись перед старой женщиной, не желавшей расставаться с солнечным светом на земле. Как странно все это было…
С подъездной аллеи послышался хруст гравия под колесами.
– Кеб ждет, – вставая, сказала Мари-Эммануэль. – Пришлю кучера за багажом.
Вслед за ней все вышли во двор. Прибыл тот же закрытый экипаж, с тем же старым кучером в голубоватом вылинявшем пальто, застегнутом на все пуговицы, в лакированном цилиндре. Притронувшись к шляпе, кучер исчез за дверью, потом появился, сгибаясь под тяжестью чемодана, а затем взгромоздил его на козлы. А в воздухе ощущалось то дыхание осени, которое Люси всегда любила.
Мари-Эммануэль повернула ручку с окантовкой из латуни и открыла дверцу экипажа.
– Мы проводим тебя до вокзала.
Люси следила взглядом за ее движениями.
– Нет, – ровно произнесла она. – Предпочитаю ехать одна.
Наставница пристально посмотрела на нее. Наступила короткая неловкая пауза.
– Но нас так проинструктировали, – в замешательстве вставила Жозефина, и ее маленькие глазки сощурились от солнечного света.
– Я больше не подчиняюсь инструкциям, – ответила Люси. – Теперь я сама по себе.
Забравшись в кеб, она закрыла за собой дверцу. В маленькое окошко она видела два лица, повернутых к ней с недоумевающим, несколько обескураженным выражением. Но вот кучер стегнул лошадь, и лица исчезли из поля зрения.
Значит, все кончено – так буднично, так спокойно, – словно Люси возвращалась домой из гостей, а не завершала самый горестный эпизод своей жизни.
Кеб громыхал по мостовой. Поначалу Люси не смотрела ни направо, ни налево, а просто уткнулась взглядом в трясущийся пол. Потом медленно подняла голову и стала равнодушно оглядывать оживленную улицу. Она была заполнена женщинами и девушками, спешащими на завтрак из кружевных мастерских Сантьенса. По дороге работницы не переставая смеялись, болтали и жестикулировали, с напористой энергией постукивая деревянными сабо. Какими счастливыми казались эти женщины, какими беззаботными! Воздух звенел от их звучных, жизнерадостных голосов. Однажды Люси вот так же начинала жизнь – с той же энергией и целеустремленностью.
Экипаж въехал в предместья Брюсселя, возвращаясь по той же дороге, по которой вез Люси к месту назначения. Здесь царила тишина, улица была пустынной – лишь мальчик, моющий окно в колбасной лавке, да привратник в зеленом суконном фартуке, полирующий латунную табличку на двери, да маленький жандарм в синем мундире, стоящий на углу… Обыденность, действительность, с которой не поспоришь.
Вскоре кеб покатил по городу. Снова трамваи, уличное движение, открывающиеся лавки, кафе, где пьянчужки спозаранку уже сидели за кружкой пива… Какими тревожными были глаза Люси! В них отражалось все как в зеркале. И только. Ее разум воспринимал окружающее поверхностно: эти быстро сменяющиеся картинки были всего лишь игрой света и тени на глади пруда. Под мельканием и пестротой скрывался тусклый мрак. Вот она оказалась на площади – широкой, украшенной замысловатыми скульптурами. У пьедесталов важно расхаживали голуби; перед унылыми фиакрами дремали лошади, опустив шею.
Потом приехали на вокзал; подали поезд; она села в купе с его особым запахом и сиденьями из тисненого бархата.
Люси отправилась в обратный путь по знакомой уже сельской местности. Аккуратные прямоугольники полей, работающие на полях крестьяне, тонкие ряды тополей, сгибающихся под ветром, как перья. Она уже пересекала эту местность раньше, и тогда ее сердце наполнял трепетный восторг. Оно билось в унисон со стуком колес. И к чему же привел ее этот восторг? К безумной сцене в огороженном высокой стеной саду, когда ее едва не покинул рассудок! Поежившись, она запретила себе думать об этом. И вот она возвращается! Это возвращение такое бессмысленное.
Ею вдруг овладело чувство бесполезности происходящего. Вся ее жизнь – чем она была, как не слепым стремлением к тщете? Люси влекло вперед и вперед к чему-то недостижимому. Она так упорно боролась, изо всех сил стараясь вылепить свою судьбу, а в итоге получилось нечто жалкое. Она все делала по плану и во всем проявляла твердость. В ее поступках не было ничего случайного, она все тщательно продумывала. И вот это позорное отступление, как непреложный исход ее судьбы.
Но конец ли это? И потерпела ли она поражение? Она невольно наклонила голову, прислушиваясь к стуку колес и угадывая в нем четкий ритм. Те же колеса, тот же ритм – да, и она та же женщина! «Все дальше и дальше», – стучали колеса, увлекая ее вперед – все дальше и дальше.
Выпрямившись, она опустила окно, подставив лицо ворвавшемуся воздуху. Так-то лучше. Ветер, овевая ей лоб, согнал с него морщинки, влил в поникшее тело живительную силу. Этот ветер, треплющий тополя, заставляющий отливать серебром ивовые ветви, нравился ей гораздо больше, чем безжизненный воздух, который недавно окружал ее. Теперь она сможет что-то совершить!
Нет, она не потерпела поражение. При этой мысли что-то встрепенулось у нее в душе. Прошлое миновало и должно быть забыто. У нее есть будущее, у нее всегда есть будущее. В голове полный сумбур, а ведь задача предстоит нелегкая. Сейчас она не в состоянии думать, но позже со всем разберется.
Силы ее крепли. Интуитивно она чувствовала, что ее ждет что-то хорошее. Это было убеждение, радостное предчувствие. И она позабыла о головной боли, изнуренном теле, жалкой одежде, о своих ужасных затруднениях. Она позабыла обо всем, испытывая необычное спокойствие.
Турне, Бланден, Безье, Лилль по очереди пронеслись мимо. Затем она оказалась в Кале, прошла таможню и поднялась на борт парохода, стоящего у причала. Окинув взглядом гавань, она заметила волнение на сером море и бешено мчащиеся облака. Понятно было, что плавание будет нелегким. Странно, но эта мысль, которая некогда могла привести в ужас, ныне не волновала Люси. Она обрела стойкость духа и не пасовала перед бурным морем. Она знала, что ей будет плохо. Это было неизбежно, и она смирилась с этим.
Когда пароход отчалил, она не стала спускаться вниз, а осталась стоять у фальшборта, держась за поручни и балансируя при неожиданном крене палубы. Было тяжело – ужасное плавание. Судно вздымалось на огромных волнах, и на его палубу обрушивались массы воды. Жизнь Люси напоминала этот морской переход – она сама была как этот корабль. Их обоих гнала вперед внутренняя сила. Сгибаясь под каждым ударом, но все же выпрямляясь, Люси тоже шла к своей цели наперекор бешеным волнам. Дальше и дальше! Ветер пронзительно завывал в корабельных снастях, водяные брызги орошали ее бледные щеки. Одна волна, перехлестнув через нос корабля, расплескалась по качающейся палубе и докатилась до ее ног. Люси настигла леденящая дурнота – не физическая тошнота, а какая-то смертельная слабость.