„Защищайся, негодяй!“ Он опять ничего не ответил и размахнулся своей палкой. Тогда я выпустил в него один за другим пять зарядов.
Находившаяся поблизости публика страшно перепугалась и бросилась бежать. В лежавшего Петлюру я уже не стрелял, зная, что все пять пуль попали в цель и Петлюра ранен смертельно. Я отдал револьвер подошедшему полицейскому, а сбежавшейся толпе объявил: „Я прикончил убийцу!“ Узнав затем в комиссариате от полицейского, что убитый действительно Петлюра, я пожал полицейскому руку.
– Не действовали ли вы по поручению какой-нибудь политической группы?
– Нет! Я действовал совершенно самостоятельно. Но я исполнил долг истерзанного народа.
– Как же вы могли узнать, что Петлюра был подстрекателем погромов? Может быть, он сожалел о погромах? Может быть, он был другом евреев?
– Петлюра – друг евреев?! Да, пожалуй, такой же друг, как Тит или Торквемада. Это он приказывал убивать евреев. Когда он был в Житомире и его умоляли прекратить погром, он ответил: „К сожалению, я ничего не могу сделать“. На его знаменах было написано: „Бей жидов, спасай Украину!“
– Но ведь Петлюра утверждал, что погромы провоцировали большевистские агитаторы, которые хотели этим дискредитировать независимую украинскую республику.
– Большевики этим не занимались. Я хорошо знаю, что погромы происходили только там, где побывал Петлюра со своими бандитами.
– Скажите, Шварцбард, вы служили в Красной армии?
– В начале войны я вступил во французскую армию, чтобы сражаться с так называемым германским милитаризмом. Я перенес много страданий вместе с миллионами мучеников, одетых в солдатские шинели. Я не хотел возвращаться в царскую Россию, которая не была для меня родиной. Но русская революция вновь вернула мне родину. Тогда я вернулся в Россию. В русскую армию я был зачислен в сентябре 1917 года, когда Красная армия еще не существовала. К тому же у меня открылась рана, полученная на французском фронте, и мне дали отпуск для лечения.
В последующие дни речь снова шла о погромах. Скажем, свидетель по фамилии Сафра рассказал, как в ночь с 30 на 31 августа 1919 года петлюровцы арестовали около трех десятков студентов, среди которых был и его сын. Когда отец побежал в штаб, чтобы узнать, в чем дело, ему заявили, что все арестованные жиды отправлены в „небесный штаб“. Через несколько дней на загородной дороге нашли обглоданные собаками трупы молодых людей, в том числе и труп сына Сафры.
– Я нахожу, что убийство Петлюры было слишком мягким для него наказанием! – гневно заявил Сафра, – Я сам преследовал Петлюру, но я не хотел его убивать, ибо это слишком большая честь для него. Я хотел отомстить ему так, чтобы он терпел мучения всю свою жизнь».
Любопытно, что в качестве свидетеля-эксперта был вызван Максим Горький. По состоянию здоровья он не смог приехать в Париж, поэтому свои показания прислал в письменном виде. Вот что, он, в частности, писал:
«По моему мнению, русский народ, в массе своей антисемитизма не знает. Об этом красноречиво говорят такие факты, как некрещеные евреи, избираемые крестьянами некоторых сел Сибири в старосты, как дружеское отношение русских солдат к солдатам евреям и т. д.
Мои наблюдения над еврейскими земледельческими колониями Екатеринославской губернии и над крестьянами Украины позволяют мне с полной уверенностью утверждать, что обвинение в антисемитизме не может быть предъявлено русскому народу в целом.
Грабежи еврейских городов и местечек, массовые убийства евреев – это входило в систему самозащиты русского правительства. Как известно, впервые они были широко применены в 80-х годах. Александр III заявил генералу Гурко: „А я, знаете, люблю, когда бьют евреев“. Это – не анекдот, а подлинные слова русского императора, и это своеобразный прием борьбы против „внутреннего врага“. В 90-х годах погромы повторялись еще более широко, цинично и ужасно. Напомню, что правительство Романовых разжигало племенную вражду не только между русскими и евреями, но между татарами и армянами на Кавказе, чем вызвана была кровопролитная резня.
Но евреев грабили и убивали чаще, потому что они были ближе, под рукою, более беззащитны, и потому бить их было легче, удобнее. Били за участие в революционном движении.
Почти всегда, в трудные для царского правительства дни, евреи страдали особенно. Напомню травлю еврейства, поднятую позорнейшим процессом Бейлиса. В 15-м году началась бесстыднейшая пропаганда юдофобства в армии, все евреи Царства Польского и Галиции были объявлены шпионами и врагами России. Разразился гнуснейший погром в Молодечно…
В то время, как правительство через полицию устраивало погромы и не мешало грабежам, убийствам, люди явно ненормальные занимались в печати проповедью ненависти к евреям. В Киеве это делал некто Шульгин, журналист, который, впрочем, заявил, что он „ненавидит и Его Величество русский народ“. Как видите, это – сумасшедший. Лично я всегда считал и считаю проповедников расовой и племенной ненависти людьми выродившимися и социально опасными.
Вот условия, в которых создавались и воспитывались личности, подобные Петлюре. О его действиях суду расскажут документы, они достаточно ярко освещают кровавую деятельность бандитских шаек, которыми он командовал. Мне нечего добавить к документам, неоспоримость которых я знаю.
16-го октября. Сорренто».
Среди свидетелей защиты числился и Альберт Эйнштейн, но картина была настолько ясной, что показания нобелевского лауреата не понадобились. А вот одного из старейших деятелей сионизма, председателя еврейского национального собрания Владимира Темкина суд выслушал.
– Стоя в двух шагах от гробовой доски, я клянусь, – сказал он, – что Петлюра ответственен за погромы на Украине. В погромах повинен не украинский народ, а Петлюра.
Казалось бы, у обвинения нет никаких шансов поставить Шварцбарда к стенке, но прокурор и не думал сдаваться. Совершенно неожиданно он заявил, что Шварцбард агент Чека и Петлюру убил по заданию Москвы.
Что тут началось! Одни требовали доказательств, другие кричали, что большевики проникли во все поры жизни и даже во Дворец юстиции, третьи настаивали на аресте какого-нибудь официального представителя Москвы. Спас ситуацию один из адвокатов защиты.
– Я никогда не пришел бы сюда защищать большевика, – заявил он. – Я клянусь, что Шварцбард не агент Чека. Вот копия письма Бурцева, поданного вчера прокурору. Бурцев, который известен как заклятый враг большевиков, ручается, что Шварцбард никакого отношения к большевикам и Чека не имеет.
И вот, наконец, наступил восьмой день процесса. Вот как его описывает стенографист, обладающий несомненными журналистскими способностями.
«Уже с утра площадь перед зданием суда загромождена тысячами людей, жаждущими попасть на процесс. Откуда-то появляются усиленные наряды жандармов, оттесняющие толпу. Шпалеры жандармов занимают коридоры и все двери. Все кулуары во Дворце юстиции переполнены народом. В зале суда творится нечто невообразимое. Присяжные заседатели удаляются на совещание. Но перед этим с блестящей речью к ним обратился адвокат Торрес. Вот что он, в частности, сказал:
– Мы знаем, что осудить Шварцбарда хотя бы на один день тюрьмы – это значит оправдать все погромы, все грабежи, всю кровь, пролитую погромщиками на Украине. Шварцбард несет на своем челе печать великих страданий. Сегодня здесь, в городе великой французской революции, судят не Шварцбарда, а погромы. Речь идет о престиже Франции и о миллионах человеческих жизней. Если вы хотите помешать каким-нибудь погромам в будущем, то Шварцбард должен быть оправдан, и я клянусь, что этот человек уйдет отсюда свободным, ибо я вижу, что вы поняли ответственность, лежащую на вас. Во имя тысячей и тысячей распятых, во имя мертвецов, во имя оставшихся в живых, я заклинаю вас оправдать этого человека.
Во время этой речи многие присутствующие среди публики и некоторые присяжные плачут.
Совещание присяжных заседателей продолжалось 20 минут. Но вот раздаются два резких звонка. Присяжные медленно занимают свои места. Наступает гробовая тишина. Слово берет старшина присяжных заседателей.
– По велению души и совести, – торжественно говорит он, – мы, присяжные заседатели, на все пять поставленных вопросов отвечаем: „Нет, не виновен“.
Зал приходит в неистовство. Буря аплодисментов проносится по всем скамьям. Толпа с криками и восторженными воплями, подбрасывая вверх шляпы, устремляется, опрокидывая на своем пути скамьи и барьеры, к Торресу и Шварцбарду. Людской поток мчится к ним, буквально сметая все на пути. Видно, как Торрес, со слезами на глазах, обнимает и целует Шварцбарда. Какие-то адвокаты, женщины, взволнованные и сияющие мужчины давят в своих объятиях Шварцбарда.
И вдруг весь этот шум и гвалт перекрыл ликующий голос председателя.
– Самуил Шварцбард, вы свободны!
А потом почему-то добавил:
– Да здравствует Франция!
Так закончился этот политический процесс, вошедший в историю под названием „Дело об убийстве Симона Петлюры“».
Допросы Платтена между тем продолжались… В начале 1939-го его переводят в достославное Лефортово и с рук на руки передают другому следователю. Но вот что странно: на первом же допросе следователь задал необъяснимый на первый взгляд вопрос.
– Как вы себя чувствуете? Вы здоровы? Показания давать можете?
Значит, что-то было. Если же учесть, что никаких справок о гриппе или чем-то ином в деле нет, значит, поработали заплечных дел мастера. Платтену, видимо, объяснили, что если начнет жаловаться, ему же будет хуже, поэтому, прокашлявшись и обреченно посмотрев на порозовевший платок, он отвечает.
– Да, я здоров и показания давать могу.
Здоров… А я обратил внимание на одну характерную деталь: если раньше подписи Платтена под протоколами допросов были энергичные, размашистые, то тут вдруг стали куцые, съежившиеся, без нажима и сделанные явно дрожащим пером.