«Дорогой друг! Итак, доктор говорит, воспаление легких. Надо архиосторожной быть. Непременно заставьте дочерей звонить мне (12-4) ежедневно.
Напишите откровенно, чего не хватает? Есть ли дрова? Кто топит?
Есть ли пища? Кто готовит? Компрессы кто ставит?
Вы уклоняетесь от ответов – это нехорошо. Ответьте хоть здесь же, на этом листке. По всем пунктам.
Выздоравливайте! Ваш Ленин.
Починен ли телефон?»
Как это было свойственно Ильичу, наиболее важные слова он подчеркивал, причем многократно. Так вот все, что касается архиосторожности, откровенности, пищи и особенно всех пунктов – эти слова подчеркнуты по три, четыре раза.
Мне кажется, что комментировать это письмо нет смысла – и так ясно, что написать его мог не просто соратник по борьбе, не просто друг, а очень-очень близкий человек.
Но Ленин на этом не успокаивается. Он понимает, что ни компрессы, ни дрова здоровье Инессе не вернут – нужно более серьезное, санаторное лечение. И он пишет ей новое, умоляюще-тревожное письмо.
«Дорогой друг! Грустно очень было узнать, что Вы переустали и недовольны работой и окружающими (или коллегами по работе). Не могу ли помочь Вам, устроив в санатории? С великим удовольствием помогу всячески. Если едете во Францию, готов, конечно, тоже помочь: побаиваюсь и даже боюсь только, очень боюсь, что Вы там влетите… Арестуют и не выпустят долго. Надо бы поосторожнее. Не лучше ли в Норвегию (там по-английски многие знают) или в Голландию? или в Германию в качестве француженки, русской (или канадской?) подданной.
Лучше бы не во Францию, а то Вас там надолго засадят и даже едва ли обменяют на кого-либо. Лучше не во Францию…
Если не нравится в санаторию, не поехать ли на юг? К Серго на Кавказ? Серго устроит отдых, солнце, хорошую работу, наверное, устроит. Он там власть. Подумайте об этом.
Крепко, крепко жму руку.
Вы заметили, как часто в этом письма упоминается Франция? И это не случайно. Дело в том, что на свою историческую родину Инесса собиралась не лечиться и отдыхать, а на подпольную работу. В те годы все коммунисты бредили мировой революцией и почему-то считали, что ситуация в Европе предреволюционная, что стоит только поднести спичку – и вспыхнет мировой пожар. Такой спичкой должны стать опытные пропагандисты агитаторы, которые убедят рабочих Англии, Франции, Германии и других стран взяться за оружие.
Францию задумали препоручить заботам Инессы: в конце концов она француженка и ее там примут как свою. Инесса уже упаковывала чемоданы, когда последовала команда «отбой» – с революцией во Франции решили повременить. Сидеть без дела Инесса не могла ни минуты, а бабские митинги ей осточертели – и тогда она решила: займусь собой! Не исключено, что рокового решения поехать на Кавказ она бы так и не приняла – о себе Инесса беспокоилась мало, но вот младший сын Андрей расхворался основательно и помочь ему мог только горный воздух.
– Еду! – решила Инесса и сообщила об этом Ленину.
Ильич тут же озаботился организацией этой поездки. Прежде всего, он собственноручно написал сопроводительное письмо в Управление курортами и санаториями Кавказа.
«Прошу всячески помочь наилучшему устройству и лечению подательницы, тов. Инессы Федоровны Арманд, с больным сыном.
Прошу оказать этим, лично мне известным партийным товарищам, полное доверие и всяческое содействие».
Устроить в санаторий – это одно. А обеспечить безопасность? Ведь на Кавказе еще стреляют, да и по Кубани гуляют недобитые банды. И обеспокоенный Ленин отправляет члену Реввоенсовета Кавказского фронта Серго Орджоникидзе шифрованную телеграмму.
«Очень прошу Вас, ввиду опасного положения на Кубани, установить связь с Инессой Арманд, чтобы ее и ее сына эвакуировать, в случае надобности, вовремя на Петровск и Астрахань или устроить, (сын болен) в горах около Каспийского побережья и вообще принять все меры».
Меры были приняты, и в конце августа 1920 года Инесса Арманд вместе с сыном приехала в Кисловодск. Причем прибыла она, как свидетельствует запись в журнале, «одиночным порядком и согласно приказу наркома т. Н. А. Семашко направлена на лечение в одну из санаторий». А уже в санатории на отношении, а по-нынешнему, на путевке «отдела лечебных местностей Наркомздрава» сделали отметку:
«Явлена и зарегистрирована в Комендантском Управлении гор. Кисловодска 22/У111-20 г. за № 555».
Итак, Инесса Федоровна в Кисловодске. Совершенно неожиданно она там встретилась со своей давней приятельницей, которая, как ни старалась, не смогла составить ей компанию. Инесса вежливо раскланивалась, выслушивала словоизлияния о погоде и, круто повернувшись, отправлялась на прогулку.
– Это был какой-то запой одиночества! – рассказывала несколько позже словоохотливая подруга. – Инесса приехала такая усталая и разбитая, такая исхудавшая. Ее утомляли люди, утомляли разговоры. Она старалась уединиться и по целым вечерам оставалась в своей темной комнате, так как там не было даже лампы.
В то же время она отмечала, что Инесса была «сильно истощена и нервно крайне расстроена». Врачи это наблюдение подтвердили, записав точно такие же слова в медицинской книжке.
Между тем прогулки, которые совершала Инесса, становились все продолжительнее, по вечерам в своей темной комнате она уже не сидела, а приходила музыкальную комнату и часами играла на рояле. У нее появился аппетит, на щеках – румянец, она стала замечать людей, азартно играла в крокет, охотно шутила, заразительно смеялась – словом, пошла на поправку.
Это видно и из письма, которое она отправила дочери.
«Мы уже 3 недели в Кисловодске, и я не могу сказать, чтобы до сих пор мы особенно поправились с Андреем. Он, правда, очень посвежел и загорел, но пока еще совсем не прибавил весу».
Да уж, прибавить весу в тех условиях было трудновато: не случайно сами курортники не без иронии говорили: «Мы тут не питаемся, а немножко подкармливаемся».
А вскоре комендант запретил ходить в горы – оттуда доносилась не просто стрельба, а раскаты артиллерийской канонады. Страшновато стало и по ночам: то совсем рядом застучит пулемет, то разорвется граната. Это пытались прорваться из окружения остатки белогвардейского десанта генерала Фостикова, которых поддерживали бандитские шайки всевозможных абреков.
Изменилась обстановка – изменилось и настроение Инессы. Вскоре в Москву полетело совсем другое письмо.
«Я сначала все спала, и день и ночь. Теперь, наоборот, совсем плохо сплю. Принимаю солнечные ванны и душ – но солнце здесь не особенно горячее – не крымскому чета, да и погода неважная. Частые бури, а вчера так совсем было холодно. Вообще не могу сказать, чтобы я была в большом восторге от Кисловодска. И сейчас начинаю уж скучать.
Чтобы дочь не волновалась, Инесса ничего не пишет о прифронтовой обстановке в кисловодском санатории. А ситуация, между тем, сложилась настолько серьезная, что было принято решение – отдыхающих немедленно эвакуировать. Как всегда, кто-то запаниковал, заплакал, запричитал, что не хватит, мол, мест, что нужно усилить охрану, что надо потребовать бронепоезд. И тогда на помощь растерявшемуся персоналу пришла Инесса.
– Тихо! – перекрывая вопли и причитания, закричала она. – Без паники! Белые еще далеко. А пулеметы стреляют наши. И пушки бьют тоже наши. Пули и снаряды летят не в нашу сторону, так что нечего размазывать сопли! – неожиданно лихо закончила она. – Комендант, прикажите отправить прежде всего женщин и детей. Мужчины поедут на вокзал последними. А замыкать колонну буду я!
Тут уж не на шутку испугался комендант. Он читал сопроводительное письмо Ленина и прекрасно понимал, что если с головы Инессы Арманд упадет хотя бы один волос, ему несдобровать.
– Нет, товарищ Инесса, – набравшись храбрости, заявил он. – Так дело не пойдет! За эвакуацию отдыхающих отвечаю я, и если что не так, Реввоенсовет будет спрашивать с меня. Хоть вы здесь и по приказу наркома, но раз вы отдыхающая, то извольте соблюдать дисциплину. Первыми едут женщины и дети. Это приказ! На вас он, товарищ Инесса, распространяется так же, как и на других.
– Молодец, комендант! – ободряюще улыбнулась Инесса. – Давно бы так. Куда хоть едем-то?
– Для начала – в Нальчик. А там посмотрим…
До ближайшей большой остановки, которая была во Владикавказе, тащились четверо суток. Кто-то в пути заболел, кто-то чуть было не отстал, кто-то умолял положить в ближайшую больницу – всем им, то обещая, то успокаивая, на помощь приходила Инесса. Зато во Владикавказе ее ждала совершенно неожиданная, и от этого еще более приятная, встреча. Когда на перроне к ней бросился одетый в военную форму красавец-грузин, Инесса на какое-то мгновение даже отшатнулась, а потом радостно расхохоталась.
– Батюшки-светы! – всплеснула она руками. – Да неужто это мой любимый «сельский учитель»? Неужто вы сюда прямо из Длинной ослицы? А уроки французского не забыли? А как на всю округу пели грузинские песни, помните?
– Помню, дорогая товарищ Инесса, все помню, – почтительно склонил голову Серго Орджоникидзе. – Лонжюмо – это на всю жизнь. Именно там, благодаря вам и Владимиру Ильичу, я научился думать и стал сознательным большевиком.
– Вы далеко пошли, дорогой Серго. Вы стали не просто сознательным большевиком, но еще и полководцем, членом Реввоенсовета Кавказского фронта.
– Ну что вы, – смутился Серго. – Какой из меня полководец?! Военному делу я еще только учусь. А как вы? Как отдохнули? Как здоровье? Как сынишка? – сменил он тему, отметив про себя, что выглядит Инесса неважно.
– Отдохнула вполне прилично, – храбро начала Инесса, хотя прекрасно поняла погрустневший взгляд Орджоникидзе. – Андрюшка поправился. Я – тоже. Хотя не прибавила ни одного килограмма, – не удержалась от кокетливого тона она, но тут же поникла. – Что, товарищ Серго, я изменилась? Постарела?