– Что вы, что вы! – вспыхнул Серго. – Абсолютно нет, дорогой товарищ Инесса! Я бы даже сказал – помолодели.
– Ну, это вы хватили, – отмахнулась Инесса. – Это вы говорите как кавказский мужчина. Но все равно приятно! – озорно улыбнулась она.
Отдохнув денек во Владикавказе, горе-курортники двинулись дальше, но буквально через сутки застряли в Беслане. На этот раз надолго. Там было такое скопище людей, такая гнусность, грязь и мерзость, что, как считали врачи, именно эта стоянка стал для Инессы роковой.
До Нальчика все-таки добрались, и даже неплохо провели там целый день: осмотрели город, побывали на собрании местных коммунистов, где Инесса долго и восторженно говорила о последней работе Ленина «Детская болезнь „левизны“ в коммунизме». А ночью ей стало плохо. Так плохо, что утром пришлось отвезти в больницу.
Диагноз установили быстро – холера. Инесса то теряла сознание, то приходила в себя, извинялась, что с ней приходится возиться. От обезвоживания организма она сильно похудела. Потом начались судороги. Стал хриплым, а затем совсем пропал голос.
Эпидемия холеры поразила тогда всю страну. Больные умирали десятками тысяч. Инесса сражалась двое суток. В полночь она в очередной раз потеряла сознание. Врачи делали все возможное – инъекции, уколы, капельницы, но утром ее не стало.
В тот же час из Нальчика полетела телеграмма: «Вне всякой очереди. Москва. Совнарком. Ленину. Заболевшую холерой товарищ Инессу Арманд спасти не удалось тчк Кончилась 24 сентября тчк Тело перепроводим в Москву тчк Назаров тчк». Гроб с телом Инессы Арманд провожал весь Нальчик. Оркестры играли «Вы жертвою пали», перрон был завален цветами, а у вагона, который отвели Инессе, безутешно рыдали кисловодские курортники, которые успели полюбить то грустную, то веселую, то молчаливую, то озорную, но никогда не унывающую Инессу Федоровну Арманд.
Москва встречала Инессу с нескрываемой печалью. От Казанского вокзала до Дома Союзов гроб с ее телом несли на руках. В газетах были напечатаны пространные некрологи с рассказом о жизни и деятельности покойной. А женщины столицы обратились ко всем работницам со специальным призывом.
«Товарищи работницы! Мы призываем вас всех, которым усопшая отдала свою жизнь, почтить память тов. Инессы. Пусть будет жива о ней память среди тех, кто теперь среди голода и разрухи идет упорным трудом к светлой жизни».
Делегаций к гробу шло множество. Но, что характерно, шли не только делегации, направленные райкомами или профкомами, шли молоденькие девушки, шли старушки, шли искалеченные солдаты Первой мировой, шли рабочие Лефортовского района, где в молодые годы Инесса занималась пропагандистской работой.
Но вот внесли венок из белых живых цветов. На муаровой ленте надпись: «Тов. Инессе – от В. И. Ленина».
Похороны состоялись 12 октября. Вот как описывала это событие одна из столичных газет:
«У Дома Союзов шпалерами выстраиваются пулеметчики. Не по-осеннему жарко. Оркестр Большого театра под управлением знаменитого Вячеслава Сук играет траурный марш Шопена. После шопеновского марша – партийный гимн „Интернационал“. Траурная колесница медленно трогается».
Хоть это не принято, но я на секунду прерву этот репортаж. Дело в том, что первым за колесницей шел человек, для которого эта утрата была невосполнимой, для которого это была не просто потеря друга, а потеря любимой женщины, без которой борьба – не борьба и жизнь – не жизнь. Ну кто теперь ему скажет: «Я бы и сейчас обошлась без поцелуев, и только бы видеть тебя, иногда говорить с тобой было бы радостью»? Кто, забыв о женской гордости, воскликнет на весь белый свет: «Расстались, расстались мы, дорогой, с тобой! И это так больно»?!
Господи, как же ему было больно теперь! Все считают его вождем, твердокаменным человеком, а ведь он простой, пожилой мужчина, у которого все сердце в слезах, который готов наплевать на революционные битвы и лечь рядом с женщиной, которая с полным на то правом подписывала свои письма «Твоя Арманд».
Когда шедшая неподалеку от Ленина Александра Коллонтай взглянула на Ильича, она была ошеломлена.
«Ленин был потрясен, – написала он в тот же вечер в своем дневнике. – Когда мы шли за гробом Инессы, Ленина невозможно было узнать. Он шел с закрытыми глазами и казалось вот-вот упадет».
Поразительно, но через четыре года Коллонтай вернулась к этой записи и дополнила ее провидческими словами: «Смерть Инессы Арманд ускорила смерть Ленина: он, любя Инессу, не смог пережить ее ухода».
А теперь вернемся к прерванному репортажу.
«На Красной площади, у Кремлевской стены, у раскрытой могилы – митинг. Прощальные слова произносят представители ЦК и других московских организаций. От Центрального отдела работниц последнее „прости“ Инессе сказала Александра Коллонтай. Выступают работницы Москвы, Петрограда, представительницы женщин Средней Азии и горянок Терека.
Сухие комья земли со стуком падают на гроб.
Надежда Константиновна, Владимир Ильич, соратники Инессы обнимают ее осиротевших детей. Звучит троекратный пулеметный салют.
Оркестр опять играет похоронный марш. Потом группа работниц, окружая полузасыпанную могилу, тихо поет: „Вы жертвою пали“.
Всё кончено».
Всё – да не всё! Надо сказать, что в этой непростой ситуации исключительно деликатно вела себя Надежда Константиновна Крупская. Они видела, как страдает муж, понимала, что сейчас ему не до нее, что помочь ему может только время. Но и молчать она не могла – ведь Инесса была и ее подругой. Поэтому без тени сомнения, в день смерти Инессы, напечатала в «Правде» горестное сообщение.
«Из семьи коммунистов ушел неустанный работник, беззаветно преданный делу, ушел человек с горячим сердцем, искренний и умный».
А спустя полгода, когда Владимир Ильич пришел в себя от перенесенного удара, он снова, как это было не раз раньше, решил позаботиться об Инессе. Не доверяя телефону, он собственноручно написал председателю Моссовета обеспокоенную записку.
«Дети Инессы Арманд обращаются ко мне с просьбой, которую я усердно поддерживаю.
1) Не можете ли Вы распорядиться о посадке цветов на могиле Инессы Арманд?
2) То же – о небольшой плите или камне?
Если можете, черкните мне, пожалуйста, через кого (через какие учреждения или заведения) это Вы сделали, чтобы дети могли туда дополнительно обратиться, проверить, дать надписи и т. п.
Если не можете, черкните тоже, пожалуйста: может быть, мне следует написать куда-либо, и не знаете ли, куда?»
И еще… Сразу после кончины Ильича, когда еще не был решен вопрос о строительстве мавзолея, ходили упорные слухи, что Крупская предлагала похоронить Ленина рядом с Инессой Арманд. Что и говорить, это было бы не просто благородным поступком, а стало бы великолепным памятником любви, верности и преданности не только до гроба, но и за гробом.
Вчерашние соратники Ильича эту идею, конечно же, отвергли. О какой там верности и преданности речь, если впереди их ждали бесконечные выяснения отношений, предательства, гнусность, подлость и грязь. В конце концов они перестреляют друг друга. А пока что, памятуя о списке Платтена, если так можно выразиться, подчистят хвосты, уничтожив тех, кого в списке не было, но кто был так или иначе связан с теми, кто в этот список входил.
Похвальное слово женщины
Помните о совместной поездке во Францию Инессы Арманд, Дмитрия Мануильского и Якова Давтяна? Если Мануильскому эта поездка пошла на пользу – со временем он станет и депутатом Верховного Совета СССР, и заместителем председателя Совета министров Украины, то у Давтяна все пошло наперекосяк.
После того, как подавляющее большинство членов Французского экспедиционного корпуса оказалось дома, вернулся на Родину и Давтян.
Почувствовав вкус ко всякого рода уговорам и переговорам, он обратился в ЦК с просьбой об устройстве на работу «с учетом его зарубежного опыта». Опыт у него и в самом деле был. Еще в 1905-м, будучи петербургским студентом, он вступил в РСДРП, активно участвовал в недозволенной политической деятельности, за что был отчислен, арестован и заточен в тюрьму.
Освободиться ему помог отец, зажиточный армянский коммерсант. Но он поставил сыну условие: никакой политики и продолжение учебы за границей. В тот же день Яков уехал в Бельгию, где через несколько лет получил диплом инженера. Именно в те годы, на свое несчастье, он познакомился с Инессой Арманд, которая привлекла его сначала к работе в Губсовнархозе, а потом и в миссии Красного Креста.
Обращаясь с просьбой об устройстве на работу с учетом его зарубежного опыта, Давтян рассчитывал занять какой-нибудь дипломатический пост, а ему выдали кожанку, маузер и снабдили грозным мандатом.
«Тов. Давтяну поручается восстановление порядка в районе Киевского железнодорожного узла, прекращение бесчинств войсковых эшелонов, задержание дезертиров, выселение из вагонов всех лиц, коим по штатам пользование ими не положено. Тов. Давтян имеет право ареста с последующим преданием суду состоящего при нем Ревтрибунала всех, не подчиняющихся его распоряжению, право пользования прямыми проводами, телефонным и телеграфным, право проезда в любом поезде и пользование отдельным паровозом».
Как часто Давтян пользовался этим мандатом и вытаскивал ли из кобуры маузер, история умалчивает, но порядок на Киевском железнодорожном узле был наведен. Только-только Яков Христофорович втянулся в новое для него дело, как его срочно отозвали в Москву и направили на работу в Народный комиссариат иностранных дел, и не кем-нибудь, а заведующим Отделом Прибалтийских стран.
Не прошло и нескольких месяцев, как на него, если так можно выразиться, положил глаз всемогущий глава ВЧК Дзержинский. А «напела» ему о Давтяне Инесса Арманд. Однажды, после ночного заседания в ЦК, они шли по коридору и вдруг почти одновременно прильнули к окну!