– От вас ничего не скроешь, – обреченно вздохнул Бонч-Бруевич. – Дороги, действительно, ни к черту! – рубанул он. – Вся Москва завалена снегом. По тротуарам не пройти, по улицам не проехать – вся надежда на трамвайные пути, по ним и ходят, и ездят.
– Вот так-так! – удивленно воскликнул Ленин. – Значит, по городу ни проехать, ни пройти, а люди толпами бродят по трамвайным путям?! И нет никакого выхода? Эх, вы, горемыки несчастные, не можете решить простейшей задачи. А что если этим людям дать лопаты, мобилизовать подводы и вывезти снег за город? Такой вариант возможен?
– Так ведь как их заставишь? Народ-то все рабочий, едва бредет после смены.
– А буржуазия на что! Надо послать по домам людей из Моссовета, пусть пройдутся по квартирам и выгонят на улицы бывших фабрикантов, купцов, офицеров и прочих лиц непролетарского происхождения. Пусть помашут лопатами, физический труд им не повредит.
– Отличная идея, – оживился Бонч-Бруевич. – Тем более, что улицы они будут чистить не для какого-то дяди, а для самих себя: в их ботиночках и штиблетиках гулять по расчищенному тротуару куда сподручнее. А что Надежда Константиновна, – поменял он тему, – вы с ней говорили?
– Говорил. Пока что Надя не говорит ни «да», ни «нет». Но, судя по тому, что подробно расспрашивала и о парке, и о школе, думаю, она склонна согласиться. Договорились так: окончательный ответ я получу завтра утром.
На том и расстались. Ленин занялся текущими делами, а Бонч-Бруевич побежал звонить в Моссовет, чтобы мобилизовать на уборку снега нетрудовое население города.
Чуть свет Бонч-Бруевич явился в кабинет Ленина с очередным докладом о положении на фронтах. Выслушав доклад и передвинув флажки на карте, Ильич улыбнулся, характерным жестом заложил большие пальцы рук за прорези жилетки, что свидетельствовало о хорошем настроении, заговорщически подмигнул и нарочито громко прошептал:
– Наше дело правое. Мы победили. – И, выдержав паузу, добавил: – Надя согласна. Она уже укладывается.
– Ура! – так же шепотом воскликнул Владимир Дмитриевич. – Пойду заказывать машину.
– Успеется… На дворе еще темновато. При дневном-то свете ехать лучше, да? И все же я беспокоюсь, – вздохнул он. – Пойдет ли ей этот отдых на пользу? Уж очень она плоха. По ночам еле дышит, да и говорит с большим трудом. Поправится ли? И вот ведь характер: чуть жива, а бумаг с собой берет полный чемодан, буду, говорит, работать без отрыва от отдыха.
В тот же день Бонч-Бруевич отвез Надежду Константиновну в Сокольники. По дороге он с удовлетворением поглядывал на бывших господ, которые, неумело тюкая ломами и с трудом поднимая лопаты, разгребали огромные сугробы.
– Так они будут работать до самого лета, пока снег не растает сам собой, – подумал он. – Нет, буржуи нас не спасут, надо придумать что-то другое: скажем, какой-то выходной объявить днем чистой Москвы и попросить выйти с лопатами все население города. В конце-то концов, ходить по этим улицам не заморскому дяде, а им самим. Надо будет посоветоваться с Ильичом, – подвел он итог своим размышлениям и попросил шофера прибавить газу.
Прошел день, другой, минула неделя… Надежда Константиновна пошла на поправку, и Владимир Ильич заметно повеселел. Он чуть ли не каждый день ездил в Сокольники, при этом соблюдая вошедшие в привычку правила конспирации. Если он отправлялся в лесную школу, то знал об этом только Бонч-Бруевич. А если кому-то из членов правительства позарез нужно было посоветоваться с Ильичом, Бонч-Бруевич говорил, что он уехал не в Сокольники, а в Хамовники или в район Рогожской заставы и часа через два вернется.
Так продолжалось довольно долго… И вот однажды, в конце декабря, Ленин вызвал Бонч-Бруевича, попросил поплотнее закрыть дверь и, пристально глядя в глаза, спросил заговорщическим шепотом:
– Вы сможете выполнить сверхсекретное и архиважное задание?
– Я постараюсь, – понизив голос, ответил Бонч-Бруевич.
– Если вы за него возьметесь, то напрячься придется очень серьезно.
– Раз надо, значит, напрягусь.
– Вы сможете достать то, чего нигде нет?
– Как это? – не понял Бонч-Бруевич. – Как можно достать то, чего нигде нет?
– То-то и оно! – лукаво прищурясь, но строгим голосом продолжал Ленин. – И это еще не все. О том, что вы будете это нечто искать, не должна знать ни одна живая душа.
– Сдаюсь, – умоляюще поднял руки Бонч-Бруевич. – У нас сейчас много чего нет, но если то, что вы имеете в виду, искать под большим секретом, то как же его найдешь?!
– Ага, сдаетесь! – захохотал Ленин. – А еще управделами Совнаркома! Я-то думал, что для вас нет ничего невозможного, а вы спасовали. Ладно, батенька, не буду вас больше мучить. Речь идет о детском празднике, который я хочу устроить в лесной школе. Елка там есть, но нет ни игрушек, ни хлопушек, ни гирлянд, ни конфетти. Я уж не говорю о подарках! Так вот надо раздобыть костюмы для Снегурочки и Деда Мороза, а также хлопушки, игрушки, гирлянды, маски, и, конечно же, побольше конфет, пряников, печенья и других сладких вкусностей. Сможете?
– Да-а-а, это действительно то, чего нигде нет, – задумчиво поскреб бороду Бонч-Бруевич. – Бронепоезд или десяток пулеметов – это я достать могу, но игрушки и хлопушки… Что ж, придется напрягаться, и, как вы правильно заметили, очень серьезно.
– Судя по всему, расходы предстоят немалые, а так как это наша частная инициатива, то давайте рассматривать это как складчину. Вот вам моя доля, – протянул Ленин несколько банкнот. – А что касается секретности операции, то прошу отнестись к этому с полной серьезностью: никто не должен знать, куда вы будете отправлять все эти игрушки, пряники и хлопушки.
– Понимаю, – кивнул Бонч-Бруевич. – Взять след я никому не позволю, и никто не будет знать, где этот праздник встречаете вы.
– Вот и прекрасно. О дате и времени выезда я сообщу дополнительно.
– Я пошел, – двинулся к выходу Бонч-Бруевич, потом вдруг остановился, покрутил головой, досадливо поскреб бороду и, держась за ручку двери, обернулся к Ленину. – Вы меня извините, но самого главного я так и не понял: какой праздник мы будем отмечать. Если Новый год, то опоздали – мы же в феврале этого года перешли на григорианский календарь. Если Рождество – то в самый раз, но мы неоднократно заявляли, что являемся воинствующими атеистами, и отмечать поповский праздник большевикам вроде бы не с руки.
– Вы правы, с Новым годом мы опоздали – на дворе уже 1919-й, – успокаивающе приобнял своего давнего друга Ленин. – Если вы помните свое беззаботное детство, то вся православная Русь вначале отмечала Рождество, которое плавно переходило во встречу Нового года. И это было логично: сначала Иисус родился, а потом, много лет спустя, летоисчисление стали вести от Рождества Христова. Россия этому отчаянно сопротивлялась, и лишь при Петре I, на рубеже ХVIII века, Новый год стали встречать не 1 сентября, а 1 января. С переходом на григорианский календарь эта традиция разрушилась и сложилась противоестественная ситуация: сначала наступает Новый год, а потом рождается Христос. Из-за этой путаницы Новый год мы еще не научились встречать, а Рождество – разучились. Но дети-то тут при чем? Им-то какое дело до этой неразберихи с календарями? Вот я и подумал: раз встречу Нового года мы проворонили, надо устроить им елку неделей позже. А то, что это будет в канун Рождества, то это случайное совпадение. Вы понимаете: сов-па-де-ни-е, – произнес он по слогам. – И пусть ваша атеистическая совесть спит спокойно, – улыбнулся он и подтолкнул Бонч-Бруевича к двери.
Бурная деятельность, которую развил Владимир Дмитриевич по добыванию шариков, игрушек и хлопушек, не осталась незамеченной, но он отчаянно отбивался от объяснений, уверяя, что речь идет о создании музея народных ремесел, куда со временем должны попасть не только елочные украшения, но и ложки, матрешки, прялки, самовары и прочая избяная утварь. Как бы то ни было, но за несколько рейсов все добытое добро было отвезено в Сокольники, и там полным ходом шла подготовка к празднику.
И вот настал день, когда радостно возбужденный Ленин вызвал Бонч-Бруевича и, понизив голос, спросил:
– Как там, все готово?
– Готово, Владимир Ильич. Там все готово и вас с нетерпением ждут.
– Очень хорошо! – азартно потер он руки. – Едем двумя машинами. Сперва – вы, а через часик – мы: я решил захватить с собой Марию Ильиничну. Не возражаете?
– Я-то не возражаю. А вот как на это посмотрит Дзержинский?
– Дзержинский? При чем здесь Дзержинский? – недоуменно вскинул брови Ленин.
– Насколько мне известно, еще после августовского покушения чекисты начали разрабатывать инструкцию, в соответствии с которой, в целях безопасности, категорически возбраняется ездить в одной машине более чем одному члену правительства. Это правило распространяется и на членов семей руководителей партии и правительства.
– А мы ему ничего не скажем! – махнул рукой Ленин. – Мы вообще никому ничего не скажем. Никто не должен знать, куда, когда и зачем мы едем!
– Хорошо, – словно что-то предчувствуя, вздохнул Бонч-Бруевич. – Тогда я пошел, вернее, поехал.
– Ждите нас к вечеру… И поаккуратнее на дороге! А то я вас знаю: как только оказываетесь в автомобиле, воображаете его птицей-тройкой, а себя – тем самым русским, который никак не может без быстрой езды.
На том и порешили… В начале четвертого Бонч-Бруевич позвонил своему неизменному шоферу, бывшему матросу Рябову и велел подавать машину. От охраны он отказался, но револьвер на всякий случай взял.
До Красных ворот доехали без приключений, а вот у трех вокзалов началась какая-то чертовщина. По более или менее расчищенным тротуарам гуляла праздношатающаяся публика, среди которой легко угадывались и так называемые «бывшие», и невесть откуда взявшиеся молодые парни в матросских клешах, с фиксами в зубах и с нарочито длинными челками, выбивающимися из-под фасонистых фуражек.
– Они же должны быть в армии, – недоумевал Бонч-Бруевич. – На фронтах на учете каждый штык, каждая шашка, мы призываем пятидесятилетних рабочих, а эти бугаи фланируют по улицам, и у каждого в кармане, кроме кастета, есть кое-что посущественнее. Нет, с этой воровской братвой надо что-то делать! Одна милиция с ней не справится. Без чекистов здесь не обойтись. Ну вот, опять свистят!