Элька, пожалуй, врала больше. Так на то и баба. Мишка пыжился, под «делового косил», что довольно забавно для бывшего советского инженера да еще «еврейской национальности», хотя, как знать, может, теперь уже не забавно.
Элька играла женщину независимую, состоятельную, успешную, имеющую табун поклонников разных кровей.
Бывший муж так и сыпал известными в Екатеринбурге той поры фамилиями, обладатели которых изловчились здорово нарыбачить в мутных водах растекающейся на глазах империи.
— Увы, — притворно вздыхала бывшая, — мы люди скромные, со знатью дружить не умеем. У меня всего лишь магазин на Каменных Палатках, «Агрос» называется, может, обращал внимание, когда мимо проезжал. Я в нем простым генеральным директором тружусь. Вот недавно в очередной отпуск ходила, мы с Софочкой Париж посетили, Лувр, центр Помпиду — давно, знаешь ли, хотелось, я ведь, если помнишь, от современного искусства — без ума…
Касательно «генерального директора» она ничего не уточняла — и так легко догадаться, что такое генеральный директор в современной российской действительности, поэтому вранья в чистом виде, может, было и немного, зато умолчаний, которые пуще примитивного вранья, хватало с лихвой…
Но следующая встреча уже была не такой. Вели себя оба просто, без натуги, видимо, не сговариваясь, сделали сходные выводы, говорили строго по делу — насчет Софочки и ее перспектив, прочих тем старательно избегали.
А потом Софка с отцом расплевалась, и родители больше не имели поводов для встреч, хотя изредка Михаил, оставаясь дома один, звонил, про дочь спрашивал и был всегда в курсе ее дел, вместе с матерью недоумевал, изумлялся, радовался и даже злился, потому что в оценке Софкиных выкрутасов они с бывшей женой никогда не расходились, при этом, разумеется, глубинные причины аномалий ее личности им виделись под разными углами.
А насчет поездки в аэропорт Эльвира позвонила сама. И мысли не было, что откажет. Хоть сотню рублей сэкономить — и то вперед. А у него и в мыслях не было отказывать. Пусть и жена явно злилась. На то и жена.
Все-таки он уже не тот был, что в юности. Отцовской непререкаемости в семье он, правда, не добился, но все-таки указать жене ее место мог. Изредка…
— Вот и приехали.
— Слава Богу.
— Ага. Дотащу-ка я твой баул до стойки. Двадцать килограммов все-таки.
— Двадцать кило — женская норма по правилам техники безопасности.
— Все равно дотащу. Что люди подумают…
Престижная, хотя уже сильно потрепанная машина жалобно пискнула, но хозяин на нее даже не оглянулся. Он доволок до нужного места баул, небрежно свалил его с крытого турецкой кожей плеча.
— Уф-ф-ф, — сказал он шедшей следом Эльвире, — намаешься, однако, бедняжечка.
— Ерунда, мне доводилось и не раз машину с продуктами разгружать, когда грузчики напивались вместе с продавщицами, вот какой я была генеральшей.
— Раньше ты об этом не говорила.
— Повода не было.
— Ага, и у меня вроде раньше повода не было, но все же, — Михаил замялся, — все же, знаешь, оно, конечно… Слушай, Эль, не смейся только ради Христа, у меня сейчас, честное слово, не очень… Так хотя бы — это…
И он, совсем уже растеряв постылую «крутость», неловко сунул ей в ладонь смятую зеленую деньгу. Нерусскую «сотку».
— Это — не Софочке, Софочке как-нибудь потом, это тебе, девушка, бог весть, как тебе там, у дочки, придется…
Эльвира хотела что-то сказать, может, возразить, но он отчаянно замахал рукой, словно крещеный человек, нос к носу столкнувшийся с антихристом.
— Пожалуйста, не говори ничего! — Миша уже пятился к выходу. — Все, я ухожу, привет дочке и внуку, Кирюше привет и Джону, расскажи им что-нибудь про меня. Можешь — забавное…
Эльвира вдруг поймала его за рукав.
— Мишка, а помнишь, как мы тайком от твоих предков расписались и жили у моих? И ты, когда к своим родителям ездил ночевать, обручальное кольцо снимал…
— Господи, ну что за характер у тебя, Эльвира! Что за характеры у всех вас?! Ведь нашла же о чем — напоследок…
— Мишка, да что я такого сказала-то?!..
Но он ее уже не слышал. И больше не оглянулся ни разу. И вскоре исчез из виду. Пожалуй, навсегда. Ну, и пес с ним…
Из Кольцово Эльвира улетела в назначенное время. Минута в минуту, прощание с малой родиной не затянулось.
Только самолет оторвался от земли, Эльвира глянула в иллюминатор по старой привычке — и сразу нашла выморочную Арамиль, разрезанную надвое зловонной исетской лужей, не замерзающей ни в какой мороз, увидела этакую влажную щель промеж темных избушек да бараков древне-советской постройки — есть ли где еще в мире подобный «вагинальный ландшафт» — и отвернулась, пропади оно все пропадом!..
Но где-то там, под гранитным камушком, покоился ее отец, которого она когда-то — или это только казалось — очень любила. Во всяком случае, больше, чем мать. А жалела-то как!..
После ухода матери отец был словно младенец без титьки. Он бы ударился в запой-загул, как делают прочие отвергнутые, и становится им, вероятно, легче, но отец физически не мог ни запить, ни загулять. Уж так оригинально был устроен.
Однако повезло жить в маленьком городе, где, как в деревне, всяк на виду. И женщины сами стали к нему присватываться.
Одна, потом другая, потом третья… И отец стал понемногу меняться, раскрепощаться стал. Кто знает, когда бы старик остановился в своем поиске, но вдруг подвернулась женщина, которая, как показалось, более всего напоминает Алевтину. А кроме того, она была моложе Николы на тринадцать лет, имела высшее образование, что отец полагал самым важным — есть о чем с человеком поговорить.
И о чем уж они там говорили, ведь дипломированные у нас все, а образованных среди них раз-два и обчелся, оба никогда не читали книг, ни с какой особенной публикой не общались, а все суждения черпали из телевизора да газеты «Правда», которую вынуждены были выписывать как члены партии. То есть, начав жить вместе, они, помимо прочего, крупно сэкономили на подписке.
А недостаток у новой жены был всего один — трое девочек-школьниц. Один тройной недостаток против трех неоспоримых достоинств — такой вот получился баланс…
Однако Эля выбор отца скорей одобрила, чем нет. Конечно, она сразу про себя решила, что папкина избранница — дура дурой, но ведь и папка, положа руку на сердце, тоже не бог весть какая личность, зато — как сразу взбодрился человек, помолодел, разрумянился, раздухарился!
«Купи-ка, — говорит, — мне, дочка, в городе цветов на бракосочетание да побольше, да покрасивше, да подороже — моя Любаня обожает цветы!» А сам — десять рублей на «миллион алых роз».
И дочь купила. Молча добавила от своей невеликой зарплаты и купила. И ничего не сказала. Пусть старички потешатся, ведь этих тюльпанов по три рубля за штуку в их жизни никогда не было. Любовь же Ивановна — святая простота — нажив троих детей, в загсе отродясь не была, о чем Эльвиру незамедлительно проинформировал первый же знакомый арамилец.
Бракосочетание прошло честь по чести. Молодых привезли на «Москвиче» с ленточками, правда, без куклы на капоте, они обменялись кольцами триста семьдесят пятой пробы — теперь такие не делают, — поцеловались, расписались и с шиком укатили прочь. И хотя наблюдавших зрелище было относительно немного, подробности происходившего стали немедленно известны всему городскому населению. Вот-де как занятно сходятся на старости лет образованные придурки.
А эти молодожены после тихого малолюдного банкета снова, как ни в чем не бывало, пошли — каждый в свою сторону. Он — преподавать в школе ботанику с анатомией, она — на суконную фабрику придумывать новые драпы, ибо профессия ее редкостная называлась «инженер-дессинатор», и бедняжка даже не подозревала, что эпоха драпов вот-вот канет в вечность.
Впрочем, как выяснилось скоро, до лампочки были Любови Ивановне эти драпы. Потому что еще до первой брачной ночи она забеременела в очередной раз, чем вновь потрясла город, а уж как гордился собой будущий счастливый отец — это надо было видеть.
Конечно, за спиной многие посмеивались, но вместе с тем рейтинг, как сказали бы теперь, скромного школьного учителя, сроду внимания к себе не привлекавшего, резко вырос. Кажется, специалиста в области бесполой анатомии стали больше уважать даже арамильские пятиклассники, чего ж говорить про всезнающих выпускников.
— Ну-ну, — только и смогла выдавить ошарашенная Эльвира, — с вами, ребята, становится все интересней…
Так у ней появилась сестричка, которая была младше Софочки на семь лет.
Но «молодые» на этом не остановились! И спустя примерно год семья опять увеличилась — в ней стало пять девочек!
— Папка, ты чо, офонарел?! — воскликнула дочь при очередной встрече, демонстративно не принимая в расчет чувства присутствовавшей здесь же Любови Ивановны.
— А что, Родине нужны рабочие руки, — ответил отец, щуря маленькие добрые глазки, и был он в этот момент поразительно похож на канонического «дедушку Ленина» с известных портретов советских художников.
Однако размножение на том прекратилось. То ли у отца «кончились патроны» — должны же они когда-то кончаться, то ли Любовь Ивановна нарожалась, исполнив намеченный еще в юности план — родить пятерых и таким образом на пять лет раньше покинуть коммунистическое строительство.
Правда, помимо размножения хватало и других дел. Они взяли участок под «дачу», насадили на участке обычный ассортимент, затеяли строить избу, притом довольно большую, тогда как оба работниками были никудышными, а рассчитывать на помощь детей не приходилось.
Глядя на все, Эльвира только головой качала да повторяла свое, теперь уже излюбленное «ну-ну», которое и означало все.
Наезжая изредка проведать отца, она старалась пробыть в его новой семье как можно меньше. Обстановка ей там представлялась ужасной; дети мельтешили перед глазами, кричали, ревели, дрались и мирились ежеминутно, приставали к родителям и старшей сестре, бесцеремонно называя ее, крупного советского руководителя, Элей, отчего «руководителя» натурально передергивало.