Шум, гвалт, суматоха, слезы. Да еще Билька, как с цепи сорвался, вертится под ногами, воет от избытка чувств, скачет, норовя каждого гостя лизнуть в лицо — ну, разве поверит кто, что порой он бывает редкой сволочью!..
Для Алевтины Никаноровны такая обстановка в ее «крепости» — нож острый. Однако к нашествию кочевников она готовилась, как-никак, несколько дней. И подготовка позволяет ей не только не упасть замертво, но даже и совсем наоборот — соответствовать народным традициям радушия.
Следуют объятия, поцелуи, еще слезы, которые женщины любого возраста запросто умеют в любое время включать, а также и выключать, но пожилые — в особенности. Роняет скупую слезу даже Алевтина Никаноровна. Она прислушивается к себе, пытаясь услышать в недрах души песнь радости, и кое-что действительно слышит, чему рада, пожалуй, даже больше, чем гостям.
— Тася?! — пытливо вглядываясь, пробует узнать Алевтина Никаноровна главную из трех двоюродных сестер, которая несколько дней назад огорошила ее посланием.
— Да, Аля, я это, я! Я знала, что ты меня узнаешь, хотя и наделала с нами жизнь…
Слезы еще усиливаются, хотя, казалось бы, куда ж еще, рождается мысль о необходимости валерьянки, хотя вряд ли кто из четверых страдает сердцем, одна ведь порода, но валерьянку уже из сумки достают, уже наливают в извлеченную следом рюмку и всех щедро угощают, кроме молодых и Бильки, распивают чудодейственный напиток прямо в прихожей, не успев раздеться, гомонят, норовя перекричать друг дружку, будто не валерьянку пили, а водку, что-то пытаются вспомнить, какие-то важные эпизоды, не умея, как обычно, выделить суть.
— Уля?! — между тем продолжает играть в придуманную викторину Алевтина Никаноровна и снова угадывает к общему восторгу.
— Даша? — Тут уж промашка вовсе исключена.
А правда интересная штука — бабушка всех узнает с первой попытки, хотя сестры всегда были очень похожи друг на друга, а теперь годы их так сильно изменили…
Наконец все разом спохватились, разделись, переместились в самую большую комнату, начали сумки свои разгружать — все постеснялись обременять строгую Алевтину, чтоб, значит, не тратилась, еды и припасов навезли в духе старой доброй традиции.
— А эта девушка — кто ж такая? — вспомнила вдруг хозяйка.
— Дак Сашина подруга, Светланка! — отозвалась Дарья, как самая молодая и быстрая из сестер.
— Стало быть, вот ты какой, Саша — бабин внук.
— Александр, нах…
— Здравствуй и ты, внучек, да-да, не сомневайся, внучатый племянник ты мне, а не чужой байстрюк! — Алевтина Никаноровна ободряюще потрепала рослого парня по затылку, а он не растерялся, приобнял новоявленную бабулю за необъятный мягкий бок.
А когда уже сели за стол, он ловко ухаживал за Алевтиной Никаноровной, которой как-то непривычно было поедать чужое у себя дома, следил за ее тарелкой, как за своей и подругиной. И все бы замечательно, да манера солдатика говорить несколько обескураживала. Алевтина Никаноровна давно не общалась с молодыми людьми, так что их мода мимоходом и незаметно для себя проглатывать матюки, не давая им выйти наружу во всем их похабном размере, была бабушке в новинку. Собственно, этих «недоматюков» всего-то было два, но они лепились почти к каждому нормальному слову, благодаря чему речь с непривычки казалась причудливой, как давным-давно вышедшие из употребления лоскутные одеяла.
Однако когда разговор зашел о жизненно-важном, неожиданно выяснилось, что у внучатого племянника есть, оказывается, редкие для нынешней жизни морально-нравственные принципы, заслуживающие всемерного уважения даже сами по себе.
Подвыпивший солдатик Санька декларировал следующее.
— Служить осталось, нах, полгода. Я уж все, б, распланировал, в какой срок — что, б. Пацаны конкретно прикалываются, нах, но это потому что — салаги, нах. Жизни не понимают, думают, нах, их ждут, и все, б, само собой…
В дальнейшем мы, пожалуй, чтоб не напрягаться и читателя не напрягать, опустим сорные звуки, как вполне бессмысленные, нах… Тьфу!..
— В общем, после службы две недели отдохну — ни днем больше — на Светике женюсь, чтоб все нормально было — белое платье там, фата, кукла на капоте, ленты… И если, допустим, бабушки захотят наутро простынь поглядеть — пожалуйста, нам скрывать нечего, пусть мы старомодные и несовременные… Верно, Свет?
И девчонка, мгновенно порозовев, кивнула, потупилась.
— Да, — продолжал между тем бравый служивый, — мы с самого начала так решили — пусть будет у нас все по-людски, а не по-скотски, верно, бабушки?
— Ой, верно, Сашок, еще как верно, сразу видать нашу кулацкую породу, они думали, что мы — враги, а на нас все всегда держалось и держаться будет! — закричали пьяные старушки наперебой.
— Ага, — развивал Санек имеющую несомненный успех публики, тему, — только так! Потому что… Вот мне все пацаны да и девки бакланят, прикалываются, короче: «Ну, ты, Сань, старомодный, как говно мамонта, лох ты, Саня!..» Уж извините, баушки, но раз так говорят… А я им — конкретно: «Обломайтесь, я вообще не модный! Ни „старо“, ни „ново“. Понял? Плевал я на всякую моду, потому что мода — для стада. А я — личность! И хочу явиться к моей невесте чистым душой, а также телом. Явиться и сказать: „Я твой, Света! И мне нечего от тебя скрывать. И я ничего не умею. Как Адам. Но мы всему научимся вместе, сами. И все у нас получится. И родятся дети, которые тоже вырастут личностями… Правда, с детьми пока придется повременить. Потому что я еще планирую поступить на заочный, на работу устроиться. Учеником фрезеровщика, например, на большой завод. Пусть даже денег поначалу будет не хватать. Надо же еще бабушке помогать. Можно тогда грузчиком — по ночам… А это „купи-продай“ — тоже ведь мода. Скоро она пройдет, и с чем все останутся? Но я не хочу в тридцать лет быть пустым местом. В тридцать я, может, генеральным менеджером буду! И люди скажут: „Наш генеральный менеджер прошел весь путь, начиная от ученика фрезеровщика…“ Вот какой мой, типа, жизненный план…“»
Крепко окосевший солдатик наконец окончил свой роскошный монолог и попал в точку — произвел на старушек, особенно на Алевтину Никаноровну, вообще-то большой впечатлительностью не отличавшуюся, должное впечатление.
Разумеется, все присутствовавшие за столом бабушки прекрасно понимали, какая гигантская дистанция порой разделяет слово и дело, но водочка их тоже сильно размягчила; кроме того, планы милого солдатика были вполне материалистичны, они ж не увлекали в горние выси, а имели в основе своей пафос созидания на базе высокой морали, примерного трудолюбия, тяги к знаниям, уважения опыта предыдущих поколений, так почему бы, черт возьми, им не сбыться, почему бы тебе, господи, не дать этому сироте маленько счастья?!..
Засиделись заполночь. Вспоминали ушедшую молодость, рассказывали об отсутствующих, коих набиралось, к общему изумлению, аж на целую крепкую деревню, плакали, смеялись, пели старые песни… И молодежь тоже подтягивала.
Спать легли во втором часу. Старухи — в комнате Эльвиры по древней традиции «покатом», молодых после короткого секретного совещания определили в бабушкину комнату, однако, согласно их собственному, недавно сформулированному пожеланию, — на разные кровати.
Бывшая комната Софочки осталась пустовать. Эльвира, когда дома была, туда без надобности не входила, бабушка на территорию зловредной внучки тоже особо не стремилась, тем более не захотела пускать на эту площадь посторонних, сославшись на то, что там все загромождено, а главное, ключ куда-то запропастился, если Эльвира, вернувшись, не найдет, придется дверь ломать.
— Она что же, от вас на замок запиралась?! — зевая во всю ширь оснащенного нержавейкой рта, ужаснулась Таисия.
— Это еще что!
— Ужас.
— И не говори…
И больше о таинственной комнате не было произнесено ни слова. Уж очень все утомились, а кроме того тема была исчерпана еще во время застолья, ведь когда двоюродные сестры рассказывали о разбросанной по всей Челябе родне, Алевтина Никаноровна тоже не могла отмолчаться, утаить свои семейные особенности. Только Бильку она им не выдала. Ей всегда делалось очень стыдно, когда он ее принародно терроризировал.
Сестры почти моментально заснули, заполнив густым разнотембровым храпом все пространство комнаты. Вот и еще один признак кровного родства. Элька состарится — тоже захрапит как миленькая. Уснул, немного повздыхав, и Билька.
А вот к Алевтине Никаноровне сон не шел. И тут вдруг сквозь богатырский трехголосый храп она отчетливо услышала быстрый стук босых пяток по полу. Она подумала — в туалет — потому что сама туда собиралась. Но нет, пятки перестали стучать раньше. Зато послышалось легкое поскрипывание старой кровати, где разместился на ночлег внучатый племяш.
Оно послышалось и сразу прекратилось. И снова послышалось, и снова прекратилось. Но нет, старую кровать, как и ее старую хозяйку, невозможно было провести! Она выдавала характерную возню в любом положении.
Алевтина Никаноровна лежала на спине — так было лучше ее желудку — пережидала и улыбалась. Ничего страшного, главное, что и нынешняя молодежь знает о существовании высоких идеалов, не отвергает их, а то, что не удается встать вровень с идеалами, так разве предыдущим поколениям это удавалось?
Да и сама Алевтина Никаноровна, чего уж там, в свое время с примерным энтузиазмом предавалась простым житейским утехам. И не сгорела со стыда. Ведь однова живем… от этих мыслей у нее внутри даже зловредный зародыш боли незаметно рассосался. Сошел на нет. Видать, грешить полезно даже в мыслях, а говорят — бог…
После того, как прекратился скрип пружин, бабушка полежала не шевелясь еще минут десять-пятнадцать — чтобы любовники гарантированно заснули, — но только собралась совершить свой рейд в туалет по малой нужде, звуки любви за стеной возобновились.
Эк их разобрало! — подумалось Алевтине Никаноровне, впрочем, без малейшего раздражения, потому что она вполне могла потерпеть еще.
Но до чего же беззастенчиво они дурачили нас, старух, потешались над нами, а мы и уши развесили. Не-е-т, не принимают они предков всерьез, как и мы не принимали!..