Зачем бабушка в письмах стилизовалась под некий, известный ей с незапамятных времен стандарт, она вряд ли знала. И разумеется, она не испытывала никаких иллюзий относительно того, что ее эпистола будет предана столь широкой гласности. Простой привет Эльвира, может, еще и передаст Софке, но ни Джону, ни малышу, вне всякого сомнения, она и слова не скажет. Да и больно им надо. Однако нарушать не ею разработанную схему и в голову не приходило.
«…Погода у нас в Екатеринбурге, как всегда, паршивая, хуже некуда — с Атлантического океана циклоны прут один за другим, каждый день картинку из космоса показывают — на ближайшее время никакого просвета не предвидится ни у нас, ни на всей Европейской части. Каждый день идет снег, тут же тает, на улице слякотно и убродно, а еще нескончаемый ветер день и ночь. Нам-то, пенсионерам, может, и ладно, хотя кости, конечно, болят и помереть охота скорей, но людям трудящимся вообще невозможно, особенно водителям автомобильного транспорта и дородным рабочим. Каждый вечер в новостях показывают пробки на дорогах и аварии — ужас!..
Хотя, с другой стороны, не замерзаем. А начнутся если морозы, опять „Свердловэнерго“ стращать будет: „Тепло отключим, электричество вырубим, горячую воду перекроем!“
Небось, у вас в Австралии „Австралэнерго“ так не шалит, может, у вас вовсе никакого „Австралэнерго“ нет, тогда вам нас не понять.
Правда, когда по телевизору показывают торнадо, наводнения, извержения, землетрясения да цунами, я сразу про вас вспоминаю, вслушиваюсь, не дай бог, скажут: „На западное побережье Австралии обрушился…“ Переживаю. У вас погреб-то есть? Если нету — надо вырыть. В погребе можно любую беду пересидеть. В погребе некоторые, слышала, весь сталинский режим пересидели.
А вы кино про астероид смотрели?..
Теперь — новости. Сперва — плохая, потом — даже не знаю. Плохая новость — Билька заболел сахарным диабетом. Два дня только воду пил да блевал, думала — все, но вроде оклемался. И поехали мы с ним к ветеринарам. Целый день проездили. Кровь сдали и мочу. Вот оно и выяснилось. А одна ампула инсулина — 140 р. В день нужно две. Вот и считай, наших двух пенсий, доченька — а твоя пенсия за все месяцы, разумеется, целехонька, — на одного Бильку не хватит.
В общем, я решила — будь что будет. Сколько поживет наш сукин сыночек, столько и поживет. Ничего не поделаешь. А жалко-то как. Один ведь он у меня на всем свете. И молодой еще — девять лет, что за годы…
Но, может, у вас в Австралии этот инсулин в канализацию выливают? Если что — привези, Эля, сколько-нибудь. Хотя, наверное, с ним и через таможню не пропускают — навыдумывали, паразиты… То раскулачивание, то пошлины да декларации — не так, дак иначе дыхнуть не дают…
А теперь новость не знаю какая. Иногда кажется — хорошая, иногда — плохая.
Приезжали гости из Коркино — двоюродные сестры Тася, Уля, Даша. А также был Тасин внук Саша — он у нас здесь в солдатах — да его подружка Света. Жили три дня. Все хорошо было. А потом уехали. И ты представляешь, Эля, этот Сашка теперь повадился ко мне в самоволку бегать. С ночевой. Так-то парень вроде ничего, самостоятельный и рассуждает, планы у него на будущее правильные. По-людски собирается жить как будто.
Но мне что-то тревожно. Денег и драгоценностей у меня — сами знаете, но времена-то смутные, они у нас, почитай, всегда смутные, по телевизору страсти-мордасти посмотришь — всю ночь не спишь. Так что должна ты мне, мила дочь, присоветовать, как быть с этим внучатым племянником, у меня самой разумения не хватает, как ты скажешь, так и поступлю. С тем до свидания, жду ответа, как соловей лета».
Письмо оканчивалось «крепкими» поцелуями всем, поименованным вначале с соответствующими эпитетами в адрес младшего. Хотя в жизни бабушка таких слов никогда никому не говорила, а насчет поцелуев мы уже знаем. И в том, что нуждается она в чьих бы то ни было советах, бабушка усомнилась, едва написав. Усомнилась и задумалась…
Да нет, безусловно, она прекрасно знает, как следовало бы поступить, сообразуясь с логикой и здравым смыслом, потому что разумно и логично набраться решимости и однажды в самой категорической форме прекратить это дело. Потому что оно — ни к чему. Потому что Сашка явно прикидывается ягненком. Явно держит двоюродную бабку за коркинскую дуру. Однако — не на ту напал. Мы, как-никак, прожили жизнь, всякого навидались, убедились не однажды, что «яблочко от яблоньки недалеко падает», что на добро люди чаще всего отвечают злом.
Но тут — звонок в дверь, и логика со здравым смыслом под ручку моментально бабушку покидают — это, конечно же, он, Сашка-паршивец, опять без предупреждения, спасибо, хоть не так поздно, значит, до вечерней поверки удрал, ох, доиграется, добрый молодец, ох и отчехвощу его сейчас!..
И действительно, предчувствие не обманывает Алевтину Никаноровну, беглый солдатик перешагивает по-хозяйски через порог, и сразу — к ручке, а что, к этому, пожалуй, и привыкнуть можно, обнимает Алевтину Никаноровну тоже по-хозяйски, а по глазам видать — голодный, без ужина, а в доме, как всегда, шаром покати, надо бечь в магазин, а он говорит, давай я схожу, быстрей обернусь, только денег, б, ни цента — так вот деньги, чего там, у бабки пенсия, небось — зарплату такую не везде найдешь, хотя в доме ни драгоценностей, ни денег больших, конечно, отродясь не ночевало, грабители придут — взять нечего, в общем, дуй, бери, что понравится, колбаски там, только не очень дорогой, сыру, да уж ладно, пару пива можешь, пока я добрая…
И внучек мгновенно исчезает, а потом мгновенно возвращается, бабушка собирает на стол, он тем временем звонит в часть свою военную, интересуется, все ли в порядке, ему, видимо, отвечают, что все типа ништяк, нах, возвращается в кухню довольный, а уж на плите глазунья весело шкворчит с колбасой да салом, грузди соленые на блюдце сметанкой облиты, все честь по чести, картина неизвестного художника «пришел солдат с фронта» — бутылка «Бочкарева» только что откупорена, еще парок над горлышком витает.
И вот они на пару не спеша ужинают, парень пьет пиво, бабаля — чай, беседуют, солдат пытается конкретизировать свои прежние тезисы, достаточно прозрачно намекает, что, мол, в Коркино возвращаться никакого резону нет, погибель там — только водку пить да колоться, а вот хорошо бы в Екатеринбурге зацепиться, клево было бы, здесь работы — как грязи, учеба тоже вся тут, однако где жить — вот вопрос, до которого бабаля уже давно самостоятельно додумалась, и прозрачные намеки ее даже где-то умиляют: нет, он, конечно, совсем наивный паренек, хотя думает, что, наоборот, ловкач и хват, уверен, будто очень тонко охмуряет старуху, а сам — как на ладони… ну, какой из него головорез?! Смешно. Головорез бы не намекал, планами бы не делился, а сразу — чик бабке по горлу, и ваших нет!
Но с другой стороны, чик-то чик, а толку? Толку не будет никакого. Нынче это последний недоумок понимает. Но многие все равно как-то эти дела обделывают, что комар носу не подточит. Вот и выходит — правильно Эльвира сделала, что квартиру на себя оформила, теперь без нее самой — никто ничего. И Саньке об этом надо как-нибудь мимоходом обмолвиться. На всякий случай. А Элька уж скоро явится. И пусть все решает сама. А я не буду. Мне помирать скоро. Так или иначе. А им жить, им ответственность на себя брать, им и расхлебывать, если что. А мое дело сторона. Хоть не попрекнут потом…
Вообще, чем я рискую? Ну, даже, допустим, кончит он меня сдуру. Так ведь — нажилась. И давно. Не боюсь. Ей-богу, никого и ничего не боюсь! Плевать на все!..
Зато все может и замечательно выйти. А чем плохо — приходит нечужой человек, руку целует, здоровьем интересуется, в магазин бегает, в аптеку, потребуется, тоже сгоняет, Бильку выведет, стакан воды, наконец, подаст, когда вовсе занемогу. А на Эльку можно положиться? Можно рассчитывать на все сто? Ведь завтра прикатит, а послезавтра заноет: «В Австралию хочу, осточертело ваше захолустье, соскучилась!» А послепослезавтра поцапаемся опять, как собаки.
Нет, ни на кого нельзя рассчитывать на все сто, и в самом конце может оказаться рядом с тобой тот человек, на которого меньше всего надеялась…
Утром солдат опять уходит Родину защищать, совсем уж мало ему ее защищать остается, а перед уходом, словно нечаянно вспомнив, говорит:
— Бабаля, знаешь, Светка пишет, что соскучилась сильно, хотела бы меня до дембеля еще разочек навестить, я-то, конечно, не прочь, но как ты смотришь на это, нам же негде больше?
Вот ведь такой пустяк, а как долго не решался спросить, в последний момент только насмелился…
— О чем говорить! Пускай приезжает, я буду только рада. Мне и в тот раз было приятно на вас смотреть, хоть бы выпало вам счастье в жизни за всех нас.
Служивый этим словам бурно обрадовался, дополнительно чмокнул Алевтину Никаноровну в щеку, и оказалось, что такое чувствоизъявление оттаивает душу на большую глубину, чем то — дошедшее к нам неведомыми путями из так называемого «галантного» века…
Но Сашка-шельмец на следующий раз вдруг привел к Алевтине Никаноровне не Светланку, а совсем другую «биксу» — бабушка в первый момент просто остолбенела от такого нахальства и вероломства, благодаря чему они беспрепятственно вошли в квартиру. Когда она пришла в себя, то, не церемонясь и не подыскивая благовидного предлога, повела внука в свою комнату для дачи немедленных объяснений. Конечно, дверь она за собой плотно прикрыла, но голос особо не понижала:
— Это — проститутка?
— Что ты, бабушка, откуда у солдата деньги! — молодой распутник попробовал еще отшутиться.
— Не крути! — Алевтина Никаноровна была вовсе не расположена к шуткам. — Где подобрал шалаву? Думаешь, мне только венерической инфекции в доме не хватает?
— Тише, баб, ей-богу, она вовсе не шалава, она студентка третьего курса в том институте, куда я ходил насчет подготовительных узнать, здешняя, городская, с родителями живет, может, у меня с ней лучше выйдет…
— Циник ты, Сашка. Циник и пошляк. Значит, Светку побоку, брак — по расчету, тесть на сочетание иномарку и квартиру, в институт — без экзаменов?