— Ну, что уж так-то, бабаля, никакой я не пошляк, не циник, болтаю просто. Да просто — так вышло! Понимаешь — вышло, само! И я, честно, — только один разик, так сказать, для общего развития, а Света ничего не узнает, ведь ты меня не выдашь, баб?
— Ага, так вы и спать вместе будете?
— Ну, а чего? Слышала, небось, — сексуальная революция — ты ж не какая-нибудь коркинская бабушка — в большом современном городе живешь, значит, тоже человек современный… Ну, сама она, пойми, Ольга — сама!
— Понимаю. Все понимаю. И не подлизывайся. В общем, первый и последний раз. И больше — ни-ни, на порог не пущу, так и знай. И Светке, когда приедет, тоже ничего не скажу. Один раз. Понимэ?
— Понимэ, баушка, понимэ! Я знал, что ты у меня великодушная, боялся, но знал!..
На сей раз любовные звуки за стеной не позабавили, не повеселили, они, совсем наоборот, будоражили совесть, возбуждали раздражение. Едва удалось все это вытерпеть. Хорошо еще — в ухо не храпел никто. И одно примиряло с обстоятельствами, хотя это одно ничем конкретным не подтверждалось, а было лишь результатом долговременных жизненных наблюдений, отлитых народом в чеканную формулу: «Сучка не захочет — кобель не вскочит…»
То есть: «Сашка вообще ни при чем. Эти девки сами к нему липнут. Ох, и девки пошли. А потом ревут: „Замуж не за кого выходить, опереться не на кого!“ Так не кувыркайся с кем ни попадя на чужих кроватях, блюди себя или видимость хотя бы блюди, дура!..»
Наутро Алевтина Никаноровна ничем, по обыкновению, не выдала своей ночной бессонницы, была ровна и спокойна, чаем ребятишек напоила — чин-чином, однако улыбалась холодно, а когда они уходили и Сашка хотел чмокнуть бабулю в щеку, как бы нечаянно отстранилась. Однако не тут-то было, Сашка все равно поймал ее и свое подхалимское дело сделал. Кажется, он этим, помимо прочего, что-то Ольге хотел доказать или продемонстрировать.
В этот день пришло последнее «послание далекого друга», хотя о том, что оно последнее, никто пока доподлинно не знал. Вначале Эльвира, как обычно, информировала об особенностях австралийской природы, нравах и обычаях, сообщала, что наконец-то удалось увидеть в городе коренного австралийца, точнее нескольких, они абсолютно не соответствовали общепризнанному стандарту красоты, просили подаяние, потешали публику жалким подобием одежд, а также и видом своим жалким, грея самолюбие самого последнего белого бродяги.
И Эльвире вдруг подумалось, что, в сущности, она не слишком отличается от этих несчастных — хотя тут она, конечно, кокетничала перед собой, стремясь посильней растравить душу, расковырять коросту ностальгии, на самом-то деле никому бы в голову не пришло сравнивать ее, такую большую, с этой мелкотой из кожи и костей.
Эльвира дала голенькому мальчику новенький дееятицентовик, тот схватил его тонкой, но цепкой лапкой, издал пронзительный вопль, тут же добрую белую женщину окружили его соплеменники, они наперебой лопотали о чем-то, и невозможно было понять, то ли рады они свалившемуся вдруг богатству, то ли страшно возмущены ничтожностью милостыни.
Хорошо, что на противоположной стороне улицы вдруг объявился полисмен, и сразу исконные хозяева континента отхлынули как ни в чем не бывало, а блюститель посмотрел на Эльвиру с осуждением, отчего она мгновенно стушевалась — в ней мигом проснулась генетическая боязнь власти, действительно роднящая ее с аборигенами.
Между тем австралийский «коп» — или как их тут обзывают, надо спросить у Софочки — скорей всего, поглядел на Эльвиру безо всяких чувств, а просто — как на предмет общественного порядка…
А еще в этом письме Эльвира делилась впечатлениями об океанском купании, уверяла, что вода в Индийском океане отличается от воды Черного моря полным отсутствием запаха мочи, хотя общее наслаждение несколько омрачается страхом перед акулами, которых полно в здешних местах, и одну даже удалось видеть, правда, она была неживая и лежала на песке со вспоротым брюхом, а вокруг толпилось несколько зевак, к числу которых без колебаний примкнула и наша героиня.
Акула была не особо велика, хотя размер пасти имела достаточный, чтобы запросто откусить человеку что-нибудь, а потрясло Эльвиру зрелище одного предмета, извлеченного из желудка, не знающего гастритов. Это была жестяная табличка с надписью на русском языке: «Работать здесь!», которая сразу на всю глубину разбередила ностальгическое чувство: «До чего же велика наша страна!»
Хотя в акульем животе вообще-то с такой же вероятностью мог оказаться предмет, скажем, исландского происхождения, и это бы не означало ничего помимо того, что на тридцатом градусе южной широты в океанических водах можно обнаружить практически любую человеческую дрянь.
Мужик, убивший акулу и делавший теперь маленький бизнес на желающих с ней сфотографироваться, горделиво подбоченясь, стоял рядом и охотно отвечал на любые вопросы. Конечно, Эльвире очень хотелось выпросить у отважного зверобоя эту табличку, выполненную неизвестным художником по заказу неизвестного инженера по технике безопасности, увезти ее в Россию и там всем показывать, но она не посмела заговорить с чужим мужчиной — дочь была поблизости, но больше из-за того, что победитель акул наверняка бы заломил за предмет российской собственности непомерную цену. Они тут все поголовно такие…
Помимо письма, в конверте содержались пляжные фотографии, на которых растелешились две российские бабенции, смотревшиеся, впрочем, на фоне австралийских бабенций не лучше и не хуже, но Джон в плавках отсутствовал, значит, был за фоторепортера, значит, зря обижалась на него Эльвира в одном из прошлых писем, вечно у нас так, чуть что — сразу обида…
После пляжа в тот день была у них культурная программа. Эльвиру знакомили с театральной жизнью города Перта — она едва высидела до конца некий мюзикл под открытым небом, который был только тем хорош, что убедительно демонстрировал примитивизм пертской культуры в сравнении с екатеринбургской. Эльвира еще как человек, претендующий под настроение на объективность, осторожно заметила, что, может, этот мюзикл лишь досадная случайность, но Софочка отозвалась категорично, что прозвучало невероятно: «Брось, мама, не надо, все верно, никакого искусства здесь нет, профессиональная, как говорят у вас, труппа — только одна, и ты ее сейчас видела».
И все же письмо заканчивалось так: «Мы с Софьей не можем вынести друг друга больше пятнадцати минут, впрочем, об этом, кажется, я уже писала. Только бы не прогневить эту стерву, только бы обратный билет в руки получить, но для этого надо стиснуть зубы, которые остались, и все перетерпеть.
И перспективы у меня — только бы не сглазить — прекрасные. У Софочки, соответственно, наоборот. Заканчивается контракт, новую работу все еще не предложили, думаю, что и не предложат, и я тогда свободна, как журавль, которых здесь много, но они, как и я, как и Софка, европейцы по рождению и австралийского гражданства не имеют. Так нам, в отличие от Софки, его и даром не надо!..
Но как же больно будет расставаться с внуком. Боже, я это уже ощущаю всем нутром! Легче, наверное, расстаться с жизнью. Зачем я только сюда вообще приезжала…»
После этого, пожалуй, прошло около месяца, писем больше ни от кого не приходило, так что Алевтина Никаноровна привычно довольствовалась перечитыванием старых вперемешку с телесериалами, которые тоже начали уже повторяться, кочуя с канала на канал.
И повторялись, конечно же, встречи с внучатым племянником, который теперь всегда предупреждал о своем очередном визите по телефону да и так названивал часто. Он вообще уже ходил к бабале, как домой, очень любезно здоровался с соседями, что в большом городе как бы и не принято, но нарушитель этого правила был всем, тем не менее, приятен.
Помимо этого, Саня помогал охотно соседям во всяких мелочах, требующих мускульной силы и юношеской ловкости — соседи-то в основном тоже были пенсионерами, — само собой, и у Алевтины Никаноровны перечинил все, что не требовало большой квалификации. При этом от бабушкиного глаза не ускользнуло то обстоятельство, что про внука никак не скажешь — «мастер, золотые руки», что заботы его вызваны не столько врожденной хозяйственностью, сколько стремлением убедить бабушку в наличии такой хозяйственности в дополнение к продемонстрированным ранее достоинствам.
До конца службы Александру оставалось месяца три-четыре, а он, похоже, ощущал себя уже почти партикулярным человеком — Алевтина Никаноровна прежде никогда не слышала, чтобы служба в российской армии была столь вольготным делом, но давно она уже за внука не тревожилась — раз ходит, стало быть, есть такая возможность. Более того, ему теперь даже изредка звонили из части, если вдруг возникала в нем какая-то срочная надобность, но она ни разу не видела, чтобы такой звонок парня обеспокоил. Наоборот, сколько раз бывало, что солдат отдавал по телефону необходимые распоряжения — кому и что про него наврать — и преспокойно «гостил» дальше.
А еще он как-то обмолвился, что с военным начальством у него особые отношения, однако уточнять не стал, дав Алевтине Никаноровне новый повод для размышлений, в процессе которых она пришла к заключению, что, значит, и там, на службе, «наш пострел везде поспел», хотя при желании можно выразиться и по-другому. Подобный сорт людей вообще-то никогда бабушке не нравился, но он умел, особенно в теперешнюю эпоху, добиваться больших целей…
В дверь позвонили посредине дня. Это было не Сашкино время. Алевтина Никаноровна и Билька только-только с прогулки пришли, отобедали да настроились отдыхать. И вдруг принесло кого-то. Соседям, должно быть, приспичило.
И бабушка с Билькой решили сделать вид, что они еще не вернулись. Может — уйдут. Но там, за дверью, наоборот, зазвенели ключами. И Билька сорвался с постели, как наскипидаренный, залаял фальцетом, что случалось с ним лишь в моменты наибольшего волнения.
А бабушка все медлила, все думала не о том, наверное — растерялась. Она думала об Александре, который уже не раз говорил, что надо заказать дубликаты ключей, мало ли что может с бабушкой случиться, и тогда хо