Да… неприятно — не то слово. Альбина аж побагровела вся. И уставилась на Глеба с разъярённостью разбуженного носорога.
— Твоя племянница только и делает, что выводит меня из себя. Ты же знаешь, столько лет со мной живёшь, — разве я истерична, Глеб? — поинтересовалась Альбина сквозь зубы. — А Алиса…
— Ей девять лет, Альбин, она ребёнок.
— Ребёнок — это два-три года, ну пять лет! Но девять — это вполне сознательный возраст. Она ревнует и вполне осознанно…
Частично Глеб был с этим согласен. Ревнует — однозначно. Но Альбина тоже была ревнивой, всегда была, просто не до абсурда. Осознанно — безусловно, но это лучше, чем бессознательно.
— Тебе нужно быть умнее, — перебил Глеб свою девушку. — Ты взрослая, а Алиса — нет. Или с этим ты тоже будешь спорить?
— С этим не буду. Но…
— Альбин, я всё сказал. Делай выводы. Если ты хочешь, чтобы у нас всё было хорошо, — вам с Алисой нужно научиться нормально контактировать друг с другом. Ей я это тоже со временем озвучу, когда она перестанет воспринимать в штыки весь окружающий мир. Пока же я жду от тебя нормального, адекватного поведения. Без нервов и ненависти к моей племяннице.
Альбина вздохнула, поджала губы и, опустив взгляд, негромко пробормотала:
— Я поняла, не сердись. Я постараюсь, потому что очень тебя люблю.
Обычно Глеб в таких случаях отвечал «я тебя тоже», но на этот раз он отчего-то промолчал, сказав о другом:
— Я пойду всё-таки, ещё немного поработаю.
— Не останешься, значит? — протянула Альбина с явным разочарованием, и Глеб покачал головой. Встал с кресла, выпрямился и мимоходом бросил взгляд в окно…
…На лавочке перед фонтаном — окна комнаты Альбины как раз выходили на него — сидели две фигуры, в которых даже издалека можно было узнать управляющего Николая и Зою — по двум светловолосым макушкам и форме. Кажется, они ели мороженое…
И Глебу отчего-то вдруг стало досадно. И во рту покислело, будто он лимон откусил.
Глупость какая-то…
28
Зоя
Неделя промелькнула, словно один день, и пятницы я ждала как манны небесной, а за ней и субботы с воскресеньем. В воскресенье у меня был полноценный выходной, а в пятницу и субботу можно было не готовить ужин, и я, упахавшись за прошедшие дни как папа Карло, чувствовала в этом насущную потребность. Тем более что в пятницу Света и Саша пригласили меня к себе на «девичник» — точнее, на сеанс просмотров какой-нибудь комедии под попкорн и болтовню, и я с удовольствием согласилась. С коллективом мне вообще повезло несказанно — все работники особняка Глеба Безухова оказались нормальными людьми, с которыми мне нравилось общаться. Если бы не адская загруженность и невозможность выбраться в город — почти райские условия.
Ангелине я звонила раз в день, обычно по вечерам, когда уже лежала в кровати и была полусонной, как осенняя муха. Ларисе… позвонила только один раз: болтать нам с ней никогда не было интересно, а если что-то произойдёт, она наберёт мне первой. Так что общалась с одной Гелей, и меня это полностью устраивало.
Иногда я думала о том, как сложилась бы моя жизнь, если бы отец пятнадцать лет назад не женился на Ларисе. Или если бы ей было куда уехать, и после его смерти она благополучно умотала бы, забрав с собой Эллочку и Гелю (что звучит фантастично даже при условии наличия места для проживания). Но отец женился, и я даже не в курсе, где они познакомились. Может, вообще на улице, в метро ехали в одном вагоне.
Лариса когда-то работала швеёй в ателье. Сама она была из другого города, родилась в большой семье — три сестры, включая её, и два брата, в двухкомнатной квартире. Первый раз вышла замуж в восемнадцать лет — без особой любви, просто чтобы свалить из этого колхоза. Продержалась три года на одной жилплощади со свёкрами, в итоге всё же не выдержала и развелась с мужем, сняла комнату в коммуналке, чтобы не возвращаться к родителям. Второй брак получился ещё более неудачным — муж пил и даже бил их с Эллочкой. В результате Лариса, разведясь с огромным трудом и диким скандалом, уехала из города — как она говорила, «подальше от этого психа». В Москве сняла комнату, устроилась на работу, отдав Эллочку в сад… а потом встретила моего отца.
И Ларису, и Аллу он, как выяснилось, прописал в нашу трёшку. Выяснилось это, естественно, уже после его смерти, когда я разбиралась со всеми документами на квартиру. Я тогда не знала, что и квартира-то у нас неприватизированная, — а когда узнала, вздохнула с облегчением. Серьёзно, я в то время дико боялась, что Лариса решит обменяться и её кто-нибудь облапошит — и в результате мы все, включая меня, останемся бомжевать на улице. Можно было бы самой этим заняться, но… Я прекрасно понимала, что в таком случае мне придётся менять работу — просто потому что на ту сумму, которая осталась бы после размена, я смогла бы купить лишь однушку где-то очень далеко от центра города. Меня подобный вариант не устраивал ни тогда, ни сейчас. Пусть будет однушка — но хотя бы такая, чтобы до дома мне потом не пришлось добираться на перекладных!
Хотя дело не только в этом. Ещё я банально не представляла, как оставлю восьмилетнюю Гелю с Ларисой и Эллочкой. Да и самой людоедке в то время было четырнадцать, и она была той ещё занозой в одном месте. Отдавать обеих сестёр Ларисе на «воспитание» и сваливать в закат? Думаю, отец за подобный поступок дотянулся бы до моей шеи даже с того света, чтобы сжать её и хорошенько встряхнуть. Какими бы они ни были заразами, всё же Лариса, Эллочка и Геля — мои родные, а родных, как известно, не выбирают.
И, кстати, Лариса не была совсем уж нахлебницей — она немного зарабатывала и сама, шила и продавала разные авторские вещи. Этих денег даже хватало на то, чтобы платить за квартиру, — но не более того. Она могла бы устроиться и в какое-нибудь ателье, как раньше, до того, как вышла замуж за моего отца, но я была против (хотя Лариса тоже не очень рвалась). Если бы мачеха работала, мне пришлось бы хоть что-то делать по дому, а так я была от этого абсолютно избавлена. За последние четыре года я даже со стола дома ни разу не вытерла — всем занималась Лариса.
Мне было немного стыдно перед Гелей, когда я разговаривала с ней по телефону, и каждый раз, отвечая на вопрос: «А ты скучаешь по нам, Зойка?», я говорила: «Разумеется». Хотя на самом деле совсем не скучала даже по Геле.
Может, не успела просто? Да и времени скучать особо не было — Глеб Викторович со своими аппетитами выжал из меня все соки.
29
Зоя
В пятницу я ощутила: что-то не так — ещё на подходе к кухне. Причём не могла понять, откуда возникло это предчувствие, с чего я так решила. Уже потом, анализируя обстановку, я осознала, что меня насторожила приоткрытая дверь. До этого каждый день она была закрыта — не на замок, а просто захлопнута, — а тут вдруг небольшая щель. Это могло ничего не значить и оказаться простым совпадением, но я тем не менее подобралась, как перед прыжком. И не зря.
Как только я вошла на кухню, ко мне на плечо запрыгнула крыса. Я стиснула зубы, пытаясь не заорать и мысленно поблагодарив Николая за предупреждение — если бы не его рассказ об Алисиной любимице, я бы сейчас уже сидела верхом на шкафу с закрытыми глазами и дико вопила, воинственно размахивая во все стороны тем, что попалось бы мне под руку — от половника до вазы с цветами. А так я просто застыла, ожидая, когда крыса перестанет нюхать моё ухо, щекоча его усами и носом. Её толстый лысый хвост свешивался с моего плеча, и я изо всех сил сдерживалась, чтобы не смахнуть его вместе с остальным тельцем куда подальше.
— Так-так, кто это тут у нас, — сказала я через несколько секунд чуть хриплым от неприязни голосом, и донельзя гордясь собой: блин блинский, я ещё и разговариваю! С крысой на плече! Высший уровень дзен-познания мне в диплом. Можно даже печатью в лоб. — Посторонним на кухню вход воспрещён, ты в курсе, уважаемая?
«Уважаемая» молчала, только перебежала с одного плеча на другое. Пятки у неё были дико щекотные и неожиданно приятные. Фу, Зойка! Какие приятности, это же крыса!
— А откуда вы знаете, что это девочка? — внезапно раздался ворчливый детский голос… из-под стола. Отличное место для партизанской засады.
— Я не знаю. Просто твой питомец — крыса. А слово крыса женского рода, вот и говорю — уважаемая. И как её зовут?
Николай вроде бы называл мне имя этого хвостатого кошмара, но я не запомнила. Делать мне нечего — запоминать крысиные имена…
— Фиса. Полностью — Анфиса.
— Здорово. Рифмуется с Ларисой. Анфиса-Лариса… Так зовут мою мачеху. Мне всегда казалось, что это очень подходящее имя для крысы.
Под столом тихонько захихикали и через несколько секунд, пыхтя, полезли на свет божий. Крыса тут же слезла с моего плеча и помчалась на хозяйкино. Хорошо-то как! Свобода попугаям! Надеюсь, больше эта Фиса на меня не залезет. Ну не люблю я крыс, не люблю! Особенно хвосты их лысые — бр-р-р!
Между тем из-под стола вылезла девочка, и мне на мгновение показалось, что я очутилась в экранизации «Семейки Аддамс» — так она была похожа на… как там зовут этого ребёнка с косичками? Я помнила только имя актрисы — Кристина Риччи, хотя она давно уже выросла.
Алиса была без косичек, но в остальном — вылитая. Тёмно-фиолетовая футболка, чёрные лосины, чёрные тапочки с чёрными помпонами, чёрный ободок, стягивающий волосы, чтобы не лезли в глаза, и-и-и… одноглазый плюшевый мишка. Он выглядел безумно несчастным, глядя на мир единственным блестящим глазом, да и сама Алиса была мрачной. И брови сдвинуты…
М-да, ей надо не из-под стола вылезать, а из колодца. Для пущего эффекту.
— Мне кажется, твоему мишке требуется операция, — сказала я, вновь поглядев на игрушку. — Ему нужен протез второго глаза. А то с одним неудобно жить.
— Вы думаете? — серьёзно уточнила девочка, и я кивнула.
— Определённо, неудобно. Кстати! Меня зовут Зоя, и ко мне можно на «ты», если хочешь.