– Я раньше не понимал, – говорил он, – почему Треплев застрелился, а тут мне стало ясно. Во что он верил, что боготворил – развеивается, исчезает. Остается одно – просветлеть или застрелиться. Но поскольку это не восточная традиция, а русская, он выбирает второе. Главное, так просто, спокойно, ни единой фальшивой ноты, каждый жест, взгляд – в точку…
Скорбная темная река чиновников, титулярных советников, коллежских асессоров, купцов, мастеровых, лавочников, дельцов, миссионеров, школяров, людей самых разных сословий, аристократов, мещан, всяких мелких людишек, зевак, финансистов и аферистов тянулась нескончаемым потоком.
Я даже начала озираться, не повстречаю ли тут мою прапрапрабабку – Абрикосову, которая в это же самое время повсюду разъезжала в карете, устраивала благотворительные аукционы, кого ни попадя поздравляла с Рождеством и встречным-поперечным раздавала наши фамильные драгоценности.
– Что ни говори, актерское мастерство испустило последний вздох! – продолжал свой горестный монолог Флавий, из-за наклеенных усов “шеврон” он смахивал не на кого-нибудь, а на певца Фредди Меркьюри. – Теперь можно смотреть или старые съемки, или документальные фильмы о животных – спасение китов, жизнь дельфинов, или – теннис, футбол, волейбол, бокс и синхронное плавание…
…А между тем бабушкин муж был оголтелый игрок. В пух и прах проигравшись, он умер от огорчения, без копейки денег оставив жену и шестерых детей.
– Я смотрел телефильм, как альпинисты поднимаются на К2, это еще трудней, чем на Джомолунгму! Я раньше не ценил такие вещи – думал: зачем? А тут смотрю – пятьдесят градусов мороза, кошмарный ветер ледяной, отвесная скала, дышать вообще нечем – без маски, без кислорода – одна только воля фиолетовая!!!
…Тогда моя прапрапрабабка засучила рукава и основала бизнес: открыла галантерейный магазин и булочную с пекарней, где пекли хлеб и сразу продавали… Так что постепенно…
– Или! – накручивал обороты мой спутник. – Воздушный серфинг с парапланами! На вертолете их забрасывают на вершину, и они ухаются по незнакомому маршруту с парапланами на руках! Там нет места пошлости, ты просто не выживешь – это суровая штука! Только предельное внимание, ну и конечно – адреналин!!! ТЫ СЛЫШИШЬ ИЛИ НЕТ??? – внезапно крикнул он, схватил меня за плечи и тряхнул.
– Прости, – сказала я, почувствовав солнечный вихрь, какой-то шальной протуберанец, ощущая уже за спиной те самые парапланы, стремительно заполняемые ветром.
Тут я запела, слегка покачиваясь в такт нисходящей вибрации – верней, это была не песня, а тихий протяжный звук, естественный и свободный, который, проходя тысячи парсеков и обрастая обертонами, обычно предшествовал астральному полету.
– Стой! – крикнул Флавий и сжал меня в объятиях.
– Поздно, – сказала я с улыбкой, которую Федор называет “взрыв тунгусского метеорита”. К тому же надо мной тихо прошелестел крыльями своей шинели Акакий Акакиевич Башмачкин.
– Райка! – зашептал Флавий мне прямо в ухо. – Сейчас мы похороним Гоголя, и я поведу тебя в буфет! Я накормлю тебя до отвала. Ведь ты так любишь общепит!
– Тургенев застыл у гроба! – гаркнул в мегафон режиссер, который, по словам Флавия, в зените славы продал душу дьяволу, и с этого момента каждый снятый им кадр буквально вопиял об отсутствии дарования у этого человека. – Пушку вырубить! – командовал он. – Гоголю с Чаадаевым пропустить по маленькой. Остальным очистить площадку!!! Массовке пройти на кассу!
Как ни странно, эта фраза вернула меня на землю.
Платили наличными, из бухгалтерии мы, не переодевшись, кинулись в буфет, пока туда не ломанулась траурная процессия, и буфетчица приняла меня за какую-то популярную артистку (а я еще в вуальке!).
– Ой, это вы?! – всплеснула она руками. – Будете жульен? А салатик зеленый? С крабовыми палочками? Никакого лука! Кофе – капучино? А булочки у нас сейчас пекутся – просто объедение!..
– Наверно, она тебя спутала с Верой Глаголевой, – заподозрил Флавий.
Он выложил за все про все свой гонорар и был в полнейшем катастрофическом шоке.
– Да ладно, – говорю. – Я тебе отдам. Сейчас разменяю и отдам.
– Ничего, – сказал он скрепя сердце. – Я на тебя и больше за раз тратил, практически безвозмездно. Просто я несколько дней работал, а получил всего ничего. Так что в этом свете…
Когда мы уходили, буфетчица мне прошептала вслед, молитвенно сложив ладони на груди:
– Ой, когда же вы снова придете?
– Как проголодаюсь, так приду, – ответила я благосклонно.
Свободная от очертаний
Белый пластиковый пакет парил у меня перед окном, к нему подлетали вороны и удивленно разглядывали: не белая ли ворона, о которой они столько слышали, да никогда не видели? Обычно меня угнетала подобная картина. Мне казалась она признаком упадка цивилизации. А тут я даже залюбовалась ею.
Ведь мир вечен, сказано в буддийской космологии, которую я иногда почитываю в транспорте, – меня это настраивает на философский лад и немного приподнимает над обыденностью, – хотя в какой-то момент неизбежно его дежурное разрушение огнем.
И каждые восемь Великих Кальп после семи разрушений огнем наступает разрушение мира водой. Под занавес от яростного ветра все регулярно разрушается, опустошается и распадается на составные элементы. И – благостный прогноз: что высшие миры не уничтожаются никогда!
Однако и у нас, на цокольных этажах встречаются храбрецы, готовые противостоять подобному развитию событий.
– Знаешь, – говорит Пашка, – что надо делать, если загорится пожар? Бежать и сразу ложиться в ванну, поскольку над водой всегда три миллиметра кислорода! Дым, пламя, а тебе – нипочем!
Или:
– Знаешь, в какой вагон лучше садиться, чтоб отлично чувствовать себя при железнодорожной катастрофе?
Теперь мы и насчет Всемирного потопа имеем рекомендации, и ураган, сметающий род людской с лица Земли, не застанет нас под раскидистыми деревьями и шаткими конструкциями. Цунами с тайфунами тоже, как выяснилось, имеют слабые звенья.
Всю эту бездну премудрости в умы учащихся начальной школы закладывал эксперт по выживанию Игнат Печорин, тщедушный такой человечек в потрепанном пиджаке, чей блеклый и лысоватый облик никак не вязался с масштабной задачей, которую он поставил перед собой – спасти обреченный на гибель мир.
– Товарищи родители, вы видите перед собой человека, о грудь которого стихийные бедствия разбиваются, словно волны о гранитную глыбу, – так он представился нам на родительском собрании.
Академик Всемирной академии сохранения жизни на планете, почетный член Союза физического и нравственного возрождения человечества, летние каникулы Игнат Савельевич великолепно провел в сельве Амазонии с первобытным племенем каннибалов, которых накануне отправились изучать американские ученые-антропологи, бесследно исчезнувшие, словом – одно неверное движение, и Печорина там съели бы или пронзили бы сердце отравленной стрелой, такие дела.
Хотя наш учитель застенчиво уточнял, что они не каннибалы, а некроканнибалы: сжигают почивших, пепел смешивают с банановой кашей и едят. А каннибалы в Новой Гвинее, у них он тоже бывал. И в доказательство демонстрировал фото, где он с копьем среди чернокожих людоедов, весь разрисованный, голый, а на пенисе Игната Савельевича возвышается бутылковидная тыква-горлянка.
– Чем больше футляр – тем выше твой социальный статус, – с гордостью объяснял самобытный учитель.
– И представляешь, эта штука, – потрясенно рассказывал Пашка, – упиралась ему прям в подбородок!
– Наш Игнат проявляет хладнокровие и мужество последнего здравомыслящего в дурдоме, – уважительно отзывался о нем Федор.
Как-то они встретились холодной зимой возле школы: невысокий Печорин, а Федор – по классическому цирковому обычаю – дылда. Федя сжал ему руку и спросил:
– Игнат Савельевич, если не секрет – чем спасаетесь от мороза?
– Алкоголем, – твердо ответил Пашкин учитель. – Выпил – и не дует, окна можно не заклеивать, балкон не закрывать.
Правильно сказала благочестивая старушка, почему-то именно меня выбрав из толпы, чтобы сообщить о неуклонном приближении рокового часа: будет изъята святая церковь, и человечество оскудеет добром, и на седьмой день не останется никого, кроме ста восьмидесяти четырех праведников…
– Правда, все они будут евреи, – добавила с грустинкой.
Не знаю, лично я каждое творение этого мира считаю верхом совершенства, с одной лишь оговоркой: свое огульное признание человека венцом природы я по-хозяйски бы снабдила молитвой о нашем омовении, вразумлении и удобрении. А то гуляю тут в арбатских переулках, глядь – рослые менты за шкирку тащат обносившегося горемыку, оскорбляя и навешивая оплеух.
– Друзья! – сказала я, с энтузиазмом приближаясь. – К чему так низменно и грубо обращаться с себе подобными? Ведь все мы – представители одного рода человеческого.
Заслышав такие речи, один из стражей порядка вежливо ответил мне:
– Гражданка, отойдите в сторонку!
А я не отстаю, апеллирую, ходатайствую, так навострилась за последнее время наделять живущих миром, покоем и благополучием, не могу остановиться.
– Дорогие мои! Отпустите этого несчастного. Где ваши доброта и сострадание? Нет в мире ничего превыше любви!
Они – грозно:
– Отвалите подобру-поздорову!
– Оглянитесь! – продолжала я. – Как прекрасен этот мир!..
– Да он только что зарезал подельщика! – закричал страж порядка – уши красные, глазки-щелочки. – Сгинь, холера!!!
Нет, ей-богу, иной раз не разберешь – кому тепло души отдавать в первую очередь, а кому во вторую. Раньше я как? Была угрюмой теткой, готовой поносить всех и каждого, зато теперь с утра до вечера у меня сплошь курбан-байрам. Смотрю в окно на майский дождь – не налюбуюсь! Хмурая осень? Загляденье! Снегопады, листопады, звездопады… Господи, давно хотела спросить: все ли ты явил или что-то прячешь от меня?
Это же и в творчестве – полная утрата самоконтроля. Когда я пишу свои опусы или выступаю, неважно, перед взрослыми или детьми, – мне лень облекать мысли в слова, да у меня и мыслей-то никаких, – я просто выхожу и даю мощный эмоциональный всплеск. Мне стали хорошо удаваться тосты в кавказском застолье.