– Может, это будет для вас неожиданным открытием, но хочу вас проинформировать, что не все поехали на Канары, Сейшелы и в Альпы. Вот я, например, пенсионерка, сейчас пошла в магазин и не смогла до него дойти: голый лед – разбегайся и катись. Кто за вас дорожки песком будет посыпать? Пушкин?
Она была выдающимся кулинаром, над чем бы Иовета ни колдовала у плиты, получалось – пальчики оближешь. Особенно заливное из свиных ног. Кстати, моя бабуля к Новому году тоже часами в огромной кастрюле варила страшные свиные ноги, после чего ставила на стол тазик с горкой округлых выбеленных косточек дымящихся – обгладывать и обсасывать.
Иовета отменно квасила капусту в баке, по борщам у нее пятерка с плюсом, но коньком был великолепный смородиновый мусс. Таинственный мусс, который она взбивала до неописуемой пышности и воздушности в глиняной миске, покрытой коричневой глазурью.
Флавий обожал ее муссы. Казалось, превыше всего он ценил в этом мире смородиновый мусс. И все же, чудесный и безрассудный, он говорил мне в порыве страсти:
– Я люблю тебя больше мусса, больше блюза и, может быть, больше жизни!
Хотя быстро добавлял:
– Но это я говорю из вежливости, поскольку знаю, что ты бы хотела это услышать.
Целыми днями Флавий дышал свежим воздухом, и в наушниках у него по кругу звучала одна и та же песня, которой он громко подпевал, хотя она – от лица женщины: “Я-а узна-ала тайну: для надежды и мечты-ы мне никто не нужен, даже ты-ы-ы…”
– Так хочется быть живым, не меньше, чем святым… – вздыхал он.
Для обретения совершенства и бессмертия Флавий собственноручно пек хлеб, кучу денег ухнул на какой-то кувшин с палочкой, которой надо крутить воду против часовой стрелки.
– Не понимаю, что это дает и дает ли вообще, – говорил Флавий, – но я пью эту воду и надеюсь, хоть что-то дает, правда, это не факт. Я ей умываюсь, а потом посыпаю себе на лицо морскую соль. Я сначала не знал, как посыпать, а потом понял: лицо надо солить так же, как пищу, – из солонки. Это очень полезно. Вот посмотри на мое лицо, посмотри! И еще я купил себе крем с панцирями креветок. И мажусь им – видишь, какой я!
– А из подкрылок не было тараканьих?
– Из подкрылок нет… – отвечал серьезно.
На Выставке достижений народного хозяйства он тоннами затоваривался БАДами и витаминами, в результате чего в павильоне “Здоровье” у него образовался дисконт. Я хотела купить там бутылочку масла зародышей пшеницы. Так Флавий меня по-хозяйски представил продавщице.
– Вот Райка, – сказал он, – это баба моя.
И мне сделали скидку вполовину.
На закате солнца он бегал трусцой, пил собственную пропаренную мочу и сбрызгивал ею голову, чтобы волос гуще рос. На танцах близко сошелся с бездомным экстрасенсом и философом Максимилианом. Тело тот считал микроскопической вселенной, малыми Небом и Землей, ведь мир вечен, – говорил Максимилиан, – а следовательно, вечным должно быть и тело – что мы утратили из-за отступления рода человеческого от истинного пути.
– Главное, не надо хлеб дрожжевой есть, это яд. И пить квас, – рассуждал Флавий. – Чувствуешь, у меня одна ноздря заложена? Значит, щелочной перевес в крови.
– А если две? – я спрашивала с грустью.
– Если две – то тебе крышка.
Или он спрашивал:
– У тебя как желудок работает? Хорошо? А у меня не очень.
– Слабит или крепит? – Приходилось поддерживать этот насущный разговор.
– Крепит, – серьезно отвечал Флавий.
Вдруг стал жаловаться, что при виде меня у него закладывает иную ноздрю – не ту, что заложена обычно. Вероятно, какая-то утечка энергии. Пришли в гомеопатическую аптеку, там был аппарат, замеряющий энергетику, Флавий предупредил:
– Если у тебя будет низкий энергетический уровень, я тебя брошу.
Смерили – у него пятьдесят четыре, у меня – четырнадцать.
– Молодец, Райка! – Он даже опешил. – Никакой лишней энергии!
– Ты же говорил…
– Ну, я не думал, что настолько низкий. Только последний подлец может бросить женщину с таким низким энергетическим зарядом.
У танцплощадки мы встретили Максимилиана, чья слава безупречна, чьи благодеяния неисчерпаемы и чье бесконечное сострадание простиралось ко всем существам необъятной вселенной в прошлом, настоящем и будущем. Разгоряченный, весь в поту, он выскочил прохладиться.
Как раз ночью к нему из космоса прилетала энергетическая птица и принесла благую весть, что Россия вот-вот станет священной нацией и вернет благородство былых времен. А россияне ясно увидят, как они отгородились от моря добра и света своим невежеством. И добавил, понизив голос, что может на расстоянии увидеть мои внутренние органы, если я, конечно, позволю.
Мы сидели на лавочке у пруда, я и Флавий, за нами наблюдали боги с небес.
Листья на дубах не опали, но как-то застыли на ветру, большие столетние дубы, полупрозрачные; под мостками скопились утки, а на бережке совершенно по-летнему зеленела трава.
Обретший чистоту и мир, Флавий говорил:
– Вот приду сюда стариком. Подумаю: здесь мы сидели с тобой. Так и жизнь прошла.
Тут хлынул дождь со снегом. Гроза бушевала, молнии слетали со всех сторон. Мы ринулись к выходу, разбежались по домам. После чего Флавий месяц не звонил.
Мне даже приснилось, что он отправляет какой-то знакомой девушке в другой город посылку с куриными гузками.
– А то, – объяснил он мне, – там этого нет…
– Какой еще другой девушке? С моей-то потенцией?! – оправдывался в начале декабря этот потухший вулкан, смолкнувшая песня. – Я звонил. Тебя не было дома, подошел Пашка. Я ему рассказал, что по телевизору Ури Геллер протянул руку и произнес, обращаясь к зрителям: “Дотроньтесь ладонью до моей руки. Чувствуете, в вас вошла энергия любви? А теперь позвоните своим любимым”. И я позвонил тебе. Ты спроси у него, спроси! Что? Не передавал? Негодяй растет!
В дни каникул на школьном утреннике Флавий сыграл старичину с седой бородой. В душегрейке бабушки Иоветы он сидел на сцене, погруженный в глубокую задумчивость, а вокруг порхали воздушные сильфиды. Вдруг из-за кулис выскочили духи, подняли его со стула, и, закружившись в танце дервиша, малахольный дедуля, судя по всему, отправился на тот свет – мне был до конца не ясен замысел режиссера.
Публика окаменела в финале, ни одного хлопка, такой ужас навеял ей этот ветеран, в разгар школьного утренника покинувший земные пределы. Я даже не смогла досидеть до конца, чем глубоко ранила тонкую душу Флавия, ибо сквозь щелочки навсегда прикрытых век тот заметил, что я покинула зрительный зал, и подумал: “Ушла, сука!” – он мне потом рассказывал.
В конце ноября деревья стояли голые, ожидая зимы. Но что-то в природе не заладилось, солнце стало припекать, проснулись мухи, на сирени набухли почки!
– Весна пришла, – заявил Пашка, собираясь в школу, – шапку не надеваю, иду без куртки!
Я и сама кинулась бы любоваться напропалую этим сбрендившим ноябрем, пахнущим солнцем, небом и первоцветом. Фиалки распустились, одуванчики желтые. Да что одуванчики! Взошли над горизонтом Поллукс и Бетельгейзе, которые восходят только в конце марта. Каждый наступающий день преподносил события настолько маловероятные, что я им почтительно вверяла себя.
Нежданно-негаданно из Асташкова нагрянули дальние родственники Федора – у них случилось горе, умерла мама в маленьком городке – то ли Талдоме, то ли Луховицах, в ста километрах от Москвы. Естественно, они остановились у нас.
Ничего, думаю, у людей такое горе, потеснимся.
Ранним утром они свалились как снег на голову, день гуляли по Москве, переночевали, мы с Пашкой спали на кухне, а родственники – друг на друге в комнате и в спальне. На следующий день они попросили денег взаймы. Я заняла у соседей: что делать, у людей такое горе.
Они пустились в свой скорбный путь, а через день вернулись обратно, сказали, что оставили маму в морге, так как хоронить очень дорого. А если оставить как есть, ее похоронят за счет населенного пункта.
Потом снова гуляли по Москве, и не было конца их прогулкам, включавшим распитие спиртных напитков под открытым небом и даже катание верхом на лошадях вплоть до ломания конечностей некоторыми участниками этого перформанса.
То, что они подчистую уничтожили мои продуктовые запасы, бог с ним, у них непростая жизненная ситуация. Но их затянувшиеся каникулы до боли напоминали беззаботный пир женихов в доме перманентно отсутствующего Одиссея. Наконец, они в последний раз переночевали и уехали в Асташково. Не отдав Пенелопе деньги.
– Нет, я просто удивляюсь на таких людей! – говорила я.
– А я вообще уже ничего удивительного ни в чем не вижу, – рассуждал Пашка. – Хоть здесь пройдет великан. Я могу испугаться, порадоваться или огорчиться, а удивиться – меня не удивишь. Я только не понял, – добавлял он, – у кого был день рождения, кто чей сын и кто на ком женат.
Близился Новый год, в школе творилась неразбериха.
– На последнем уроке учительница ушла, – докладывал мальчик, – и вместо нее урок вела нянечка с первого этажа из гардероба.
Мама, папа и я дружно запасались новогодними подарками. Теперь детям трудно угодить, Сонечке в “Детском мире” посоветовали шпионский набор – черные очки, фотоаппарат, которым можно делать тайные снимки, также в комплект входили лупа и наручники.
Отцу Абрикосову аспирант привез из Берлина коллекцию мусороуборочных машин (одна из них говновозка), подробные модельки, выполненные со знанием дела, потом было много насмешек по этому поводу.
Я на книжной ярмарке накупила специальных развивающих книг, роскошно изданных, с цветными иллюстрациями, две даже с автографами известной шведской писательницы. Сама Пернилла Стальфельт надписала Павлушке нежные слова и нарисовала на одной книжке алое сердце, пронзенное стрелой, а на другой череп со скрещенными костями. Я уже предвкушала, как мой дорогой мальчик станет их почитывать, оказалось, одна про смерть, а другая про половую любовь.