– Я должен получить то, что мне причитается! – выкрикнул Вовка.
– Хорош качать права, Владимир, вызывай “газель”, – скомандовал Федор. – Я тебя погружу, и до свидания! Сколько вы не виделись, добрые друзья? Чтоб еще столько же, а то я за себя не ручаюсь.
– Решим дело миром, – говорю. – Может, по стопарику и по котлете? Больно уж повод хорош!
– Лучше не придумаешь, – мрачно заметил Федор.
А пока он грузил холсты, ругаясь и чертыхаясь на чем свет стоит, – муж только с поезда, с Казанского вокзала, еще не смыл с себя дорожную пыль, а тут опять таскать, вот оно чем заканчивается странствие Гильгамеша к обиталищу богов, Улисса – в землю обетованную, Геракла – к саду Гесперид на Яблоневый остров Авалон, чтоб завладеть волшебными плодами, которые караулит стоглавый дракон, – на лестничной клетке нарисовался Бубенец с фотографом-австрияком. Где он его только откопал? Кремлевский кубок давно закончился, а Коля застрял в России, ни туда ни сюда.
Они приходят, а мы все в происшествии. Боже правый! Какой у них был растерянный вид, когда они угодили в эту чехарду!
– Оставил картины у контейнера. Вернулся, а там – прикинь? Ни кола, ни двора, ни куриного пера, как говорил мой гениальный дядя, – охотно объяснял им Вова. – Все Райка утащила.
– Выкинул, а теперь спохватился, – подначивала я товарища по детским играм, при этом ощущая себя самым счастливым существом на земле. Ведь окружающая реальность просто волшебна! Мы не должны ссориться между собой. Сущие мелочи, надо быть выше этого. Скажите: “Я – вся эта жизнь в целом”, оставаясь спокойным и безмятежным!
– Что ты заладила, как попугай? – огрызался Вовка. – Я положил их на временное хранение. Да, что-то нарочно припрятал в бак, чтобы сохранней было. Мне эти картины достались по наследству, я – наследник Илюши! Единственный! Я!!!
Он, бедолага, настолько загрузился этим бредом, невозможно его было ухватить ни за какие яйца. Но Бубенец не был бы Бубенцом, если бы виртуозно не сориентировался в этом изменчивом мире.
– Владимир, возьмите мой телефончик, я к вам наведаюсь… Мы с вашим дядей еще заварим кашу… У меня на мази одно дельце, которое принесет большой барыш! Впереди “Сотбис”, турецкий султан обещал пожаловать в скором времени, индийский паша начал собирать современное искусство… Чтобы дядя не залег у вас мертвым грузом!
А мне он зашептал:
– Отдала – и молодец, а то будет как с художником Рихтером: он выбросил свою картину, какой-то бродяга нашел и продал, так суд вытряс все, что он за нее получил. Да еще обложили штрафом! Тот им: “Братки! Я ж на помойке нашел!” А ему: “Не твое – не трожь, закон на стороне частной собственности, мало ли что там лежит!” Чуть не посадили. Увы, твою восьмушку придется пилить пополам. Но это будет крупный куш, не волнуйся!
А мне когда кто-то говорит: не волнуйся, я сразу начинаю волноваться. У нас было планов громадье, а теперь прости-прощай – таков бесславный конец? Прям так и хотелось спросить у Вовки: благородное ли вы дело затеяли, сеньор? Вон он какой надутый, гордый, как папа римский, что положил нас на лопатки, да еще и шапками закидал.
– Трогай, брат, на Кустанайскую, – важно сказал племянник рекордсмена “Макдугаллс”, усевшись в кабину водителя.
– …И не забудь про фунты стерлингов, ворованное нехорошо продавать… – крикнул он мне из машины.
– А мишку, набитого самоцветами, забыл???
– Оставь себе, на память о нас с дядей! – откуда-то издалека принес ветер, как будто перекатывался вечно удаляющийся гул морского прибоя.
Конечно, в жизни все следует предусматривать, но есть вещи до того непредвиденные – как хочешь их предусматривай, хоть всю жизнь о них думай, они и тогда не утратят характер непредвиденности. Не знаю, что толкнуло Володьку на этот шаг: божественная глупость или великая игра, но – как нас учит отец Абрикосов – что бы ни случилось, улыбайся, и все.
Со смятенным сердцем я возвратилась домой. Звенящая пустота окружила меня. Быстро же я привыкла слоняться среди трепетавших полотен, под светлым плеском небес и парусов, с холодным паром утреннего тумана, легкой землей, мягкими тенями и солнечными бликами, у подземных вод, в гуще колдовских превращений.
– Вот оно как дело обернулось, – сказала я Федору. – Какое буйство жизни! А что? Это даже любопытно.
– Ничего тут любопытного! – с места в карьер кинулся возмущаться Федька, увидев мое изумленно-приветливое выражение лица. Он уже рассупонился, сбросил башмаки, вылез из комбинезона и фланировал по квартире в кальсонах, проношенных не то что до дыр, а до состояния капронового чулка. – Я хочу разоблачить твоего негодяя и сутягу! Это же – жлобы! Жлобы, мещане, мелкие людишки. У меня просто тектоническая плита уходит из-под ног при виде подобного хмыря – понимаете ли, он приехал и уехал на белом скакуне, а ты чувствуешь себя говном в проруби!
– Не стоит сгущать краски! – сказала я. – Исходя из того, что мы не можем контролировать Вселенную…
– Хватит прекраснодушествовать!!! – заорал Федор, мало-помалу теряя и сдержанность, и последние остатки рассудительности. – Ты бы хоть на хер послала кого-нибудь, что ли!
Но я уже никогда никому не скажу ничего плохого. Люди так напереживались за свою жизнь, все такие ранимые – ужас, особенно те, кто набрали общественный вес. Единственное, иной раз ляпнешь чего-нибудь по глупости, как водится – в самый неподходящий момент, самому неподходящему человеку, с самыми для себя непредсказуемыми, по большей части катастрофическими последствиями.
Федька прав, я постоянно выдаю желаемое за действительное, вдохновенно золочу пилюлю, ибо реальность давно стала для меня чем-то эфемерным и проигрывает в сравнении с мечтой.
– Реальность растяжима, поскольку растяжимо само время, а между реальным и воображаемым мирами нет как таковой четкой границы, – с младых ногтей внушал мне отец Абрикосов.
Но такие вещи невозможно принять на веру, пока не представится случай убедиться на собственной шкуре. К тому же я до того замотанная, что не способна воспринимать жизнь как она есть. Моя гедонистическая натура надстраивает ее вширь и вглубь, я приукрашиваю этот мир и догадываюсь зачем – чтобы сделать его приемлемым!
– Все у нее чики-брики! – не унимался Федор. – Кругом ангелы летают. Вылез таракан? “Не смей его дави-ить! Это же жу-ук, а не таракан! Жук-бронзовка, просто худо-о-ой, его не докормили, скорей несите ему куша-ать”, – он меня передразнивал. – “Это прекрасная кассета… Тянет? Гудит? Так это же Артемьев, что ты хочешь…”
Федор бушевал. А я вдруг вспомнила, как мы в детстве с Вовкой вместе хоронили умершего кота. Вспомнила точильщика ножей с потертой сумкой на ремешке через плечо – в сапогах, фуражке и длинном фартуке брезентовом, его станок с двумя серыми каменными кругами – шероховатым и гладким. Круг вращался, из-под ножей, ножичков и ножищ сыпались оранжевые искры, камень свистел, сталь шипела, а мы с Вовкой стоим и балдеем.
И сама абрикосовка, растянутая на бесконечные пространства, в ее сердце рождались ветры, из окон вылетали чайки. Там, где все имело четкие контуры, наш дом попирал законы геометрии: в моей детской памяти он почти уже не здание – комнаты, ничем не связанные, парят в вышине, легкие, как воздух, пролеты лестницы, площадка и кусочек коридора, где стоял знаменитый гардероб. Нам всегда казалось с Вовкой, что из его черной замочной скважины слышится невнятный говор.
Вспомнились оранжевые абажуры, мамина котиковая шуба и папин парусиновый портфель, ширма с цаплями Берты, чернильница ее мужа Вольфа с тремя отделениями – для зеленых, лиловых и красных чернил…
Я подозреваю, когда мы переступаем порог, природа награждает нас за все пережитое моментом искупления, очень радостным, и наш огромный багаж, который мы тащим по жизни, ком личной истории – обваливается, а перед тобой повисают в воздухе, превращаясь в великолепные призраки, как будто не имевшие значения предметы и события.
И уже не важно – было это в воображении или в действительности. Важно, что в пространстве освободившейся души парят подобные островки, а все, что происходило между стеклянным шариком волшебным (какое горе было его потерять и какое счастье – найти!) и каруселью в Юрмале, – да ничего такого и не было… Смотрела, как Золотник, наш сосед, картины малевал.
Никто ж не умер, как говорила бессмертная Иовета. Если что, Бубенец свистнет Вовке, и Илья Матвеич вольется в мировой энергетический поток! Нам же следует иметь в виду вечные поводы для радости – наши дыхание и сердцебиение…
Бобби Макферрин наяривал на виолончели Моцарта, Бетховена и Баха. Под этот угарный треш Федя с Пашкой наряжали елку. С балкона принесли коробку с игрушками – старыми-добрыми, еще из абрикосовки – стеклянный пионер, красноармеец, авиатор в шлеме на самолетике, еловые шишки, заяц в воротнике Пьеро, белочка, цепеллин с надписью “СССР”, ватный лыжник, Нильс, летящий верхом на гусе, лыжник из папье-маше, картонный верблюд. А главное, гирлянда огоньков и шары в серебре, они меня завораживали в детстве.
– Ой, Раечка, – восхищалась Соня, – если б ты видела, какие наступили времена в смысле елочных игрушек! Мы в ГУМ зашли с папой – а там и три мушкетера в обнимку, король Людовик Четырнадцатый, маска Тутанхамона – по несколько таких вот диковин в коробке, дорогие – ужасно. Это тебе не орешки, сосульки и колокольчики.
Для встречи Нового года у нее уже были наготове два салата – один оливье, другой – “коктейль с морскими гадами”. Павлу она заранее вручила журнал с вопросами к читателям, кто что хотел бы получить в подарок. Просили заполнить анкету, вырезать и послать по почте в редакцию.
Павел старательным почерком написал: “Компьютер, джинсы, путевку в театр или на корабль”. А в следующем номере читаем: “Мы получили все ваши письма, где вы сообщаете, кто что выбрал на Новый год. Желаем вам все это получить!”
– А ты что делаешь? – спрашивала Соня.
Да ничего. Не надо никуда бежать, суетиться, о чем-то договариваться… Я просто сижу и думаю: как прекрасна жизнь, когда понимаешь в ней толк.