– Да хрен с этим, – оправился, наконец, Кирилл и похлопал по пыльному кассетнику, стоявшему на полке, – мы же тут музыку слушали с Желтопсом, пока ты не приехала. Батарейки, правда, садятся уже…
Он нажал на «Play», и из магнитофона зашипела какофония, в которой Ада узнала «Гражданскую Оборону».
– «Слишком хорошо, чтоб отказаться, слишком страшно, чтобы взять, и нечего теряяяять, нечего теряять»26, – пропел брат вместе с Летовым, – вот лучше и не скажешь, а? А я вот взял, хоть и страшно было…
– Поехали домой, – тихо попросила Ада.
Ей странно было видеть этого нового брата – пьющего дешевую водку вместо «Чивас Ригал», поедающего огурцы прямо из трехлитровой банки, с истерично орущим Летовым из старого магнитофона, со страшным псом, глазеющим на них в щель от приоткрытой двери. Ей всегда казалось, что она знала его как свои пять пальцев – милого, доброго, злобного брата, но сейчас никак не могла понять, где же он настоящий – там, во вчерашнем дне или здесь, раздавленно-пьяный в сыром гараже. Ясно было одно: несмотря на всех людей, круживших вокруг него, несмотря на веселых и вроде бы верных друзей, Кирилл Астахов был бесконечно одинок, и сейчас это одиночество сдавило его, окружило этой ночью, снегом и безобразным псом, он был бесконечно одинок так же, как и она сама, так же, как и все остальные люди.
– Подожди. Щас еще одну песню послушаем, – Кирилл достал кассету и стал перематывать ее с помощью отвертки, – там дальше будет «пластмассовый мир победил, макет оказался сильней»27. Ты за водкой точно не хочешь сходить?
Ада отрицательно покачала головой.
Ей удалось усадить его в машину только минут через двадцать, прослушав еще пару опусов Летова. Кирилл послушно плюхнулся на заднее сидение и прислонил голову к стеклу. Ада закрыла за него гараж, села за руль и начала медленно выезжать из кооператива, оставляя позади растерянного Желтопса. Тот смотрел им вслед, пока они не скрылись из вида.
Было уже ближе к полуночи, дороги опустели, и Ада ехала почти с удовольствием. Остановившись на светофоре, она оглянулась назад – брат все также не поднимал голову от стекла. Глаза его были закрыты, а по щекам текли слезы. Кроме Адиной «Тойоты», других машин на перекрестке не было, и ей показалось, что они с братом – единственные выжившие после кораблекрушения.
Что-то происходило еще в последующие пару дней – нужно было вставать утром, ложиться вечером, ходить на работу, нужно было переговорить с братом – но все это слилось для нее в серую пелену, без звуков и запахов. Подобное она ощущала пару раз, когда в детстве падала в обморок от жары и духоты – сначала исчезали звуки, потом пропадал цвет и наступала темнота. Сейчас она чувствовала себя так, как за мгновение от этой темноты, но при этом нужно было еще двигаться, работать, говорить. В холодильнике стояли две бутылки дешевого игристого, оставшиеся еще с Нового Года, каждый вечер Ада открывала дверку, смотрела на них, и закрывала снова.
«На дне ничего нет, Адель. Только само дно», – звучал в ее голове голос брата.
Но опуститься на это самое дно нестерпимо хотелось. Ада сама не могла понять, что ее останавливало все эти нескончаемо-длинные последние три дня – то ли общее заторможенное состояние, то ли подростковое сопротивление всей банальности ситуации (напиться в хлам после разрыва отношений – блеск!), то ли страх окончательно сорваться с края бутылки. Чтобы не поддаться соблазну, Ада выпивала по сорок капель корвалола и ложилась спать в девять вечера. Просыпаться на следующий день было тяжело, но это было не похмелье – она повторяла эту фразу, как заклинание, пока ехала на работу – не похмелье, не похмелье, как хорошо, что не похмелье, и от этого появлялись силы – ведь не похмелье, значит, можно жить, и Ада доживала до вечера, и снова глушилась снотворным.
Разговор с братом состоялся на следующий же день, тот заехал к ней вечером и сухо, безэмоционально обрисовал свое нынешнее положение и возможные выходы из него, но по его серому лицу Ада поняла, что настоящих выходов он пока не видел. Пока.
– Все наладится, Кирка, – так же безэмоционально сказала она.
Кирилл встал с кресла и медленно прошелся по периметру комнаты, словно готовясь к танцу. После ремонта, проспонсированного Денисом, бабушкина квартира превратилась в квартиру молодой девушки, только кое-где остались атрибуты прошлого – древнее кресло, скрытое под икеевским клетчатым пледом, пять керамических слонов, расставленных по росту на тумбочке, пара панно на стене и старые фотографии в ярких рамках из той же «Икеи». В Омске этот магазин должен был открыться только в следующем году, и все рамки, пледы, и прочую дребедень Ада заказывала Денису, когда тот ездил в командировки.
– Он сказал тебе, что вы не полетите в Тай, так ведь? С этого все началось? – задумчиво спросил брат, вертя в руках самого маленького слоника, у которого был отломан хобот – его нечаянно уронила Ада, когда ей было лет пять.
– Дело не в Тае, – вздохнула она, хотя, конечно же, все началось именно с этого.
– Но ты ведь сама знала с самого начала, что этого не будет. Ведь знала?
– Знала.
Ада сидела по-турецки на диванчике напротив брата. Свитер на его спине был весь в катышках, наверное, от трения об автомобильное кресло. В люстре светили только две лампочки из четырех, и в тусклом электрическом свете, со спины, брат показался ей стариком. Он продолжал рассматривать слонов, хотя видел их миллион раз, и Ада подумала, что если сейчас он обернется и посмотрит на нее, то она обязательно расплачется.
(«Не оборачивайся, не оборачивайся!..»)
– Дело не в Тае, – повторила она, пытаясь выровнять дыхание, – дело, вообще, во всем. Столько времени прошло… И ничего не поменялось. Только я постарела. Зачем?.. Ведь со временем, даже в любви должен появиться какой-то смысл. Он не появился. И уже не появится.
Ей почему-то вспомнилось, как они с братом и Борисом Ярцевым, встав в круг и обнявшись за плечи от переизбытка чувств, во все горло распевали:
«…облака, похожие на белых слонов,
что шагают по комоду из далеких детских снов!…»28
Ей лет тринадцать, Кирилл еще не стоматолог, Борис не так горько вздыхает. Все впереди. Хорошо тогда было? Она не помнила.
Кирилл поставил слоненка на место и взял одну из рамок. На черно-белой выцветшей фотографии он, почти подросток, держал маленькую Аду за руку, пока та позировала, стоя на табуретке.
– Знаешь, а мне всегда больше нравился твой старый нос, – сказал он, продолжая стоять к ней спиной, но по голосу было понятно, что он улыбается.
В день разрыва Ада просила Дениса больше к ней не приходить и не звонить, и впервые ей действительно этого хотелось, но Денис и звонил, и пришел, как обычно, по графику, заведенному еще пять лет назад. Ада ему не открыла. Он простучался несколько часов, и все это время она сидела по другую сторону двери и обнимала плечи руками, словно пытаясь удержать саму себя от отчаянного шага.
– Ты не можешь вот так взять и все разрушить, – твердил Денис, – не можешь!
– Я могу. Я могу. Я могу, – срывающимся голосом говорила она в ответ. Двери в квартире были те же, что и при бабушке, и слышимость была отличная.
– Что ты хочешь, чтобы я сделал?
– Чтобы ты ушел.
– Я никуда отсюда не уйду.
– Уйдешь, – устало проговорила Ада, – в девять тридцать, как обычно.
Для Дениса их связь всегда имела привкус некого божественного откровения, подарка судьбы, ему нравилось проводить временные параллели в их жизнях, его приводило в восторг их случайное двойное пересечение. Аде на это было плевать, случайностей в жизни было навалом, ни в Бога, ни в судьбу она не верила, ей важно было только быть вместе с ним, дышать вместе с ним, мечтать вместе с ним… Но и через пять лет мечты остались мечтами. Не исполнилась ни одна.
– Дай мне время. Я все решу.
– Время кончилось. Я кончилась.
Ада начала тихонько всхлипывать от жалости к себе.
– Дай мне время. Все решится. Ада… Я даю тебе всего себя…
– Мне не нужен весь ты, мне нужно, чтобы ТАМ ничего не было! – почти закричала Ада, развернувшись лицом к двери, и в этот момент ей вдруг все стало ясно.
Ада не знала, как выглядят денисовские дети, что они любят, что умеют, чем живут. Его жену она видела лишь однажды – в летнем парке 1995 года, но запомнила только тонкую фигурку и цветастое платье. Иногда, мучаясь бессонницей от очередного темного осадка после ухода Дениса, она напрягала память изо всех сил, чтобы увидеть ее лицо, но та встреча была слишком мимолетной и незначительной, и лицо не появлялось.
– А какая она, твоя жена? – спрашивала иногда Ада у Дениса, разглаживая ладонью одеяло у него на груди.
– Просто женщина… – нехотя отвечал тот и переводил разговор в другое русло. Семья Дениса всегда была негласным табу в их отношениях.
Но, сидя на полу перед закрытой дверью, Ада вдруг впервые поняла, что дело не в том, что в ее любви не появился смысл, дело вообще не в любви, а дело – в ненависти. Ненависть появилась не сразу, но, появившись, постепенно обесценила Адину любовь к Денису в принципе, и незаметно вышла на первый план. Его жена, дети – съедали ее жизнь, крупица за крупицей, сковывали ее желания, ограничивали место для шага вперед. Даже если бы Денис развелся – вчера, сегодня, завтра – ничего бы у них уже не получилось. Ада бы не смогла смириться с тем, что жена, пусть даже уже бывшая, все равно где-то есть, дети – их дети, не Адины – все равно где-то есть, она не смогла бы смириться даже с тем, что они были. Ненависть к ним бы все равно осталась, а жить с ненавистью невозможно. Невозможно. По сути, Денис Молотов всегда был для нее неприкасаемым.
И все встало на свои места.
– Уходи, – прошептала Ада, приложив к двери обе ладони, и прощаясь с ним окончательно, прощаясь со своей последней пятилеткой, – уходи, пожалуйста…