– Мне кажется, сейчас принято быть инфантильными, – проговорил, наконец, Капуста, разглядывая Алисину руку на своей руке, – модно, а если подумать, где он – тот рубеж, когда ты можешь уже начать принимать полностью самостоятельные решения, менять свою жизнь, ни на кого не оглядываясь? Двадцать, тридцать лет? Полный бред, как по мне. И это ведь даже не зависит от того, насколько мы прочно стоим на ногах, это… предрассудки какие-то. Вроде «ты еще ребенок». Я не говорю про те случаи, когда родителям реально нужна твоя помощь и поддержка, нет. Но вот моей семье помощь, да и вообще, мое присутствие особо не были нужны, а я зачем-то протолкался рядом последние пять лет, хотя и чувствовал там себя чужим…
– Я себя чужой никогда в семье не чувствовала. Но семьи тоже не сложилось… И про «ты еще ребенок» ты точно сказал, мама постоянно мне это твердит, так я себя и чувствую, еще ребенком, недовзрослым каким-то… Я в Омске последний год столько дел натворила… стыдно. Дети еще так не делают, взрослые – уже… Я просто наказана этим городом и этим годом, вот и все.
– Ну, не самое суровое наказание у тебя, – Капуста взял ее руку в свои, – у тебя рука ледяная и никак не согреется.
– Поедем домой, – прошептала Алиса, уткнувшись ему в плечо, – у моря мне всегда грустно.
Они уже выходили с набережной, когда на задумавшуюся Алису с размаху налетела невысокая полная женщина, в элегантном красном пальто и старомодной, широкополой шляпе в цвет.
– Извините, – музыкально пропела она, поправив шляпу.
– Ой, а я вас знаю, – оторопела Алиса, – здрасте!
– Здрасте, здрасте, – не обращая на нее внимания, ответила женщина, и, отсалютовав, уверенно пошла дальше.
– Кто это?
– Это «Я такая».
– Ктоо?
– Наша омская звезда. Ну, как звезда, она давным-давно вела какую-то викторину по телеку, а потом у нее был журнал для теток, назывался «Я такая». У него был дурацкий рекламный ролик, в котором она сама так важно говорила: «Я – такая!». Папа ее называл Хрюшей. Ничего себе, сама Хрюша! – Алиса вдруг рассмеялась сама себе, словно встреча с «Я такой» сняла с нее дурацкую хандру.
– Я ж говорил, что здесь южное подразделение Омска! Уже и знаменитости ваши сюда перекочевали.
– Что она здесь забыла, интересно? – Алиса, не переставая глупо улыбаться, взяла Капусту под руку, и они медленно пошли в сторону улицы Горького. – Может, новый журнал какой-нибудь замутит здесь?
– Ага, «Я больше не такая».
– Да ну тебя.
Тогда Алисе показалось, что она немного узнала Капусту, и тогда же Алиса еще ничего о нем знала. Скорее всего, странно вообще считать, что ты что-нибудь и о ком-нибудь знаешь. Пусть даже и о себе.
Следующие несколько дней они только созванивались по вечерам. Алиса старалась пока увильнуть от встречи так, чтобы это увиливание не бросалось в глаза, тем самым давая себе последний шанс не начинать делать новые, уже сочинские, глупости. По опыту прошлых переездов она знала, что глупости могут начаться с чего угодно, даже с вроде бы безобидного, хорошего мальчика, особенно если рядом с ним крутились личности с гитарами, чачей и «ай эм э крип, а эм э видоу».
А делать глупости хотелось все сильней и сильней.
В конце недели Алиса встретила на одном из фазотронских пляжей Элю. Та сидела на старом складном рыбачьем стульчике и самозабвенно писала акварельный пейзаж. Пляж был совсем пустым, поэтому Эля гордо восседала в самом центре, раскидав по всему остальному пространству кисточки и краски. С хаотичной гулькой на голове, в клетчатой объемной куртке она выглядела точь-в-точь как настоящий художник. Рисунок, впрочем, тоже был достаточно профессиональным.
– Привет, – поздоровалась Алиса, присаживаясь рядом с ней на корточки, – не помешаю?
– О, привет! – выражение лица у Эли всегда было настолько располагающим, что становилось непонятно, то ли она действительно обрадовалась, то ли просто по-идиотски перманентно счастлива. – Конечно, нет! Я тут акварелю немного. Как тебе?
– Очень красиво.
– Спасибо, – с очаровательными ямочками улыбнулась та. На вид Эле было лет восемнадцать – неоформившаяся, хрупкая фигурка, маленькое личико с розовыми пухлыми щечками и детский голосок. По сравнению с ней почти двадцатилетняя Алиса чувствовала себя престарелой великаншей.
– Ты рисуешь?
– Посредственно, – наморщила нос Алиса, задумчиво вертя в руках брикетик краски. Акварель, хоть и была профессиональной «Ленинградской», пахла детством. Где-то далеко, за миллион световых лет отсюда, по-прежнему смеялась юная мама.
– А поешь хорошо. Правда! Посидишь со мной? Я уже заканчиваю. Скоро закат, наверняка будет красиво!
– Спасибо, – Алиса постаралась так же доброжелательно улыбнуться и пересела с неудобных корточек на сумку.
– Вы с Костей гуляли вместе недавно, да? Он очень хороший парень!
– Вы все вместе, что ли, живете?
– Нет, – Эля заливисто рассмеялась, – они же втроем живут, ну, Вадя, Костик и Пашка, в старой квартире Пашкиного шурина. А я живу с мамой. Я Вадьке предлагала к нам переехать, но он с мамой моей не хочет жить… Ревнует к маме, представляешь? Дурачок. А как я от мамы уеду?..
– Ну, а потом, когда-нибудь?
Эля покачала головой.
– Нет… Ну как? Мама все равно со мной будет жить, как я ее брошу? Она же самый близкий человек! Я знаю, это по-детски может звучать, или даже глупо для кого-то, но я не представляю, как может быть по-другому. У нас все родственники с мамой очень далеко, мы с ней сюда переехали, когда я была совсем маленькой, и с тех пор мы как две половинки. Ну, вот ты здесь одна, неужели не скучаешь по маме?
– Скучаю, – пожала плечами Алиса, – но, наверное, не настолько.
– Я знаю, я смешная, не обращая внимания, – на Элиных щечках зацвели розы, – а ребята все и, правда, очень хорошие. Пашка только немного дурак, но терпимо. А на препирания Костика и Вади вообще внимания не обращай, это они просто выделываются друг перед другом.
Алиса вспомнила воображаемый маятник между ними, и про то, что они, по мнению Капусты, вообще не друзья, а даже скорей наоборот.
– У них какие-то ненормальные отношения. Вроде и терпеть друг друга не могут, а зачем-то вместе переехали…
– Я тебя умоляю, – махнула рукой Эля, – все они могут, и терпеть, и не только! Просто дураки еще.
– То есть, они все-таки втроем там дураки, не только Пашка? – подколола ее Алиса.
– Ладно, я неверно выразилась. Пашка он по жизни такой, отстреленный немного. Тут уж, мне кажется, ничего его не исправит. А ребята… они только друг с другом дураки, понимаешь? Как дети.
– Понятно. Просто столкновения у них какие-то из пальца высосанные… Про родственников своих зачем-то спорят. Про отцов, что к чему вообще. У одного молодец, у другого не молодец… Какая разница-то?
– Ага. К тому же, это один и тот же человек.
– В смысле?! – от неожиданности Алиса даже подскочила на месте, задев баночку с водой, в которой Эля промывала кисточки, и цветная вода попала ей на джинсы.
– Акварель плохо отстирывается, – предупредила ее Эля, обеспокоенно оглядывая пятно, забыв про отцов-молодцов и не очень.
– В смысле, один и тот же? – повторила вопрос Алиса, не обращая на пятно внимания. – Они братья, что ли?
– Ну да, – ответила Эля, протягивая ей салфетку, – они почему-то не любят это афишировать, я ж говорю, как дети. Отец у них один. Просто такой вот разный взгляд на одного и того же человека.
– А правда, что они недавно только стали общаться? Ну, Костя с Вадимом.
– Угу. Они и познакомились относительно недавно.
– И вот так сразу сорвались куда-то вдвоем?
– Ну почему, они же сначала съездили на могилу Летова, – пошутила Эля, – на самом деле, я подробностей не знаю. Вроде бы, Вадим всегда знал, что у него есть брат, а Капуста не знал… Я вижу, что для них обоих эта тема больная, и особенно не расспрашивала никогда. Захочет кто-то из них, ведь сам расскажет, правда? Мне кажется, им всегда не хватало друг друга. Это я легко могу понять, я у мамы одна, и мне всегда хотелось братика или сестренку. Это же так прекрасно, когда рядом может быть еще один родной, кровный человек!.. Ты как думаешь?
– Я думаю, что не всегда, – честно ответила Алиса.
Взрослея, она иногда невольно задумывалась, почему мама, пытаясь восстановить их семью тогда, в Сургуте, была готова поменять в своей жизни все – город, работу, климат, все, кроме количества детей. Когда Алисе было лет двенадцать, папин друг попросил привезти для его маленького сына игрушечный поезд из Китая. Отец подошел к вопросу, как всегда, крайне ответственно – долго выбирал, сравнивал, и в итоге, привез большую, дорогущую модель железной дороги в красивой подарочной упаковке, просто загляденье. Дома он долго теребил коробку в руках, а потом торжественно поставил на комод, сел в кресло напротив, и, почти не двигаясь, просмотрел на поезд весь вечер. На следующий день отец сказал приятелю, что времени было совсем мало, и купить игрушку он не успел, а железная дорога, нераспакованная, с нарядной ленточкой, отправилась в чулан. Но маленького мальчика, для которого, как показалось Алисе, был оставлен этот подарок, в их семье так и не появилось. Вообще, разговор о чем-то подобном зашел лишь однажды, еще в Омске, когда Алиса ходила в детсад. По дороге домой мама спросила ее, хотела бы она братика или сестричку. Вечер был расчудесным; вопреки отцовскому ППЦ, мама забрала ее пораньше, и они медленно брели по скверу, наслаждаясь хорошей погодой и ванильным мороженым на палочке, которое облизывали по очереди. У Алисы были мама и папа, две бабушки, два дедушки, мороженое капнуло на ее курточку, но мама не стала ругаться, а только рассмеялась, и Алиса сказала, что хотела бы собачку.
– В детстве я точно хотела больше собаку, чем новых родственников. А потом… не знаю. Даже не представляю, чтобы у меня сейчас был какой-нибудь брат, или, того хуже, сестра.
– Видишь, какие мы все разные. И Вадька с Костей тоже очень разные, но мне кажется, им на самом деле всегда не хватало друг друга. Даже если они ничего друг о друге не знали. Они похожи на одного человека, разделенного надвое – кому-то досталось одно, кому-то другое, и когда они вместе, то чувствуют себя сильнее. Чувствуют себя кем-то целым… хоть никогда в этом друг другу и не признаются. Словно каждый из них заполнил какую-то пустоту в другом… Ну, по крайней мере, мне так кажется.