– Вот это, для начала.
Запел Шевчук:
Где мы летим?
И как уже давно?
Кто нас послал?
И кто за все ответит?..60
– Мы когда только сюда приехали, я в Адлере сначала работал, – улыбнулся уголком рта Капуста, – пробки страшные, приходилось выходить из дома очень рано, чтобы вовремя доехать. И мне нравилось каждое утро именно эту песню слушать, можно сказать, мой день с нее начинался, пока я полуспал в автобусе, привалившись к стеклу.
– Она какая-то зловещая, – сказала Алиса, – «а мир за окном так страшен и груб»… Бррр… Реально, прямо мурашки каждый раз.
– А мне нравилось. Такое море гладкое и большое за окном, буны, пустые пляжи, солнце только недавно встало и небо совсем прозрачное, и это – «твоя земля в неоновом рассвете». Заряжало на целый день по-правильному.
– Шевчук вообще заряжает по-правильному, – вставил Вадим.
– Не всех.
– Брось, Шевчук всем нравится.
– Никто не может всем нравиться. Вот Лисе не нравится, например.
– Не нравится, – подтвердила Алиса, – он категоричный слишком.
– Так ты дура просто слишком!
– А, – разочарованно размазалась Алиса.
– Ты за языком следи!
– Вы, я смотрю, вообще категоричностей не любите! Ладно, давайте все-таки поиграем во что-нибудь.
– Во что?
Вадим важно прошелся по кухне в своей клетчатой императорской мантии и снова плюхнулся на стул, впившись в Алису глазами. Огоньки свечей на столе плясали от их дыхания.
– Будем играть в откровения.
– Нет такой игры, – возразила Алиса, невольно отодвинувшись от его взгляда.
– Значит, будет. Откровения, откровения… Откровения о страшном, во!
Капуста еле слышно матернулся.
– Но-но, – Вадим пихнул его локтем, и тот скривился уголком рта почти в той же манере, что обычно улыбался.
– Ну, начинай тогда.
– И начну.
Алиса с Капустой одновременно подняли на него глаза, но Вадим не стушевался:
– Когда я был маленьким, меня много чего пугало. Например, страшная Чума из фильма «Сказка странствий».61 Или момент в постановке 1973 года, когда нищие окружают Иисуса плотным кольцом и распевают «Си май айз, ай кен'т хадли си! Си ми стенд, ай кен'т хадли уок»…62
– Что за бред! – Алиса даже разозлилась. – И это твои откровения?
Она посмотрела на Капусту, пытаясь найти поддержку, но тот подозрительно замкнулся в себе и теребил край салфетки, не обращая ни на кого внимания.
– А тебе нужны прям откровения откровений? – с издевкой спросил Вадим, кинув в нее самый маленький восковой шарик из своей армии.
– Да! – Пиво вдруг как-то агрессивно развернулось у нее в голове, и она даже привстала, облокотившись на стол двумя руками. Ей надоел этот странный человек, разбрасывающийся словами направо и налево и заполнявший своим гонором все пространство вокруг, включая даже сушилку для белья. – Вспомни что-нибудь реально страшное из детства! Вот чего ты боялся? Или ты бесстрашный?
Она была уверена, что он ничего не ответит. Или пошлет куда подальше. Или резко начнет говорить на другую тему. Но после паузы Вадим все-таки ответил, глядя не на Алису, а только на огонек свечи, который отражался в его зрачках желтыми всполохами. Такие же всполохи играли и в грустных глазах Капусты.
– Самое страшное происходило каждый день, – сказал Вадим каким-то странным, ломающимся голосом, – около восьми вечера, когда хлопала входная дверь и на крючок в прихожей вешалась милицейская фуражка. Это означало, что отчим дома. Я не помню точно, когда он появился, но помню день, когда он прибил этот крючок к стене, на уровне своего плеча, чтобы ему было удобно. И каждый день, в восемь вечера, из угла, в котором я любил сидеть, чтобы никому не мешать, я видел сначала его руку, а потом эту фуражку. Для меня это было как… как будто щелкала мышеловка. Бац! – и я прижат до самого утра, когда в обратной последовательности, сначала снималась фуражка, а потом исчезала рука…
Всем троим было не по себе, и все трое это ощущали, словно у этого состояния был запах, который пробился сквозь одежду и распространился по комнате, заглушив собой шведские ароматизаторы. Капуста продолжал теребить салфетку, Вадим, прищурив один глаз, смотрел в никуда, или, наоборот, как показалось Алисе, внутрь самого себя. Свечные огоньки плясали в воздухе. Алисе хотелось провалиться сквозь землю.
– А твою маму он тоже бил? – тихо спросил Капуста, не глядя на него.
– Не знаю… При мне – нет, даже тогда, в смысле, сейчас-то бы он явно не стал этого делать. А тогда… не знаю. Меня, в общем-то, он тоже при матери не бил…
– Но она ведь знала, что вы не ладили?
– Не ладили? – Вадим зло усмехнулся, и Капуста, посмотревший на него, снова опустил глаза. – Знала. Просто «не ладили» – понятие растяжимое. Я тоже не идеальный. Мог набедокурить. Часто что-то делал на зло. Я, когда расстроюсь, всегда делаю все на зло. Но… Она не знала, насколько мы не ладили, и, надеюсь, уже не узнает. Это все в прошлом. Уже не имеет значения.
– Для нее или для тебя?
– Для жизни. Я думаю, он все-таки раньше мог бить и ее, по крайней мере, когда был сильно пьяным, а он часто бывал сильно пьяным. Но она, как и я, не хотела в этом признаваться. Это было что-то вроде нашей грязной тайны, постыдной, грязной тайны. Однажды, когда мать ушла на ночную смену в киоске, мы с отчимом сильно повздорили, мне лет девять было. Я только вернулся домой, разулся, снял куртку, а он уже пьяный в говно был, что-то начал мне говорить, а я ему отвечать. Надо было промолчать, но мне когда адреналин по голове шарахает, я уже молчать не могу, и огрызаюсь до последнего, в армии это тоже со мной дурную шутку играло, один раз даже в лазарете проснулся… Короче, в итоге он меня взял за шкирку, как котенка, и выкинул на улицу, мы на первом этаже жили, первая квартира от входа в подъезд. И закрыл дверь, и подъездная тоже захлопнулась. А на улице зима, мороз, темно, вечер уже. Я побегал по сугробам немного… а я же без обуви, в одних носках, штанах и свитере вязаном. Надо было сразу куда-нибудь к друзьям идти, но я так злился, так ревел, что ничего не мог сообразить… потом кто-то вышел из подъезда, и я прошмыгнул внутрь, так и просидел там всю ночь возле батареи…
– А домой не стучался? – почти шепотом спросила Алиса. Игра в откровения ей совсем не нравилась. От всего услышанного хотелось встать под горячий душ.
– Нет, конечно, – гордость. Да и отчим уже храпел, наверное. Короче, утром я догадался подняться на седьмой этаж к однокласснику, его родители уже ушли на работу, он дал мне поесть и что-то обуть-одеть, чтобы дойти до школы. Потом я слег с воспалением легких, отчим извинялся и просил ничего не говорить маме, «чтобы она не плакала», а мама удивлялась, где я мог так заболеть… Но это из такого, из серьезного… а обычно, нужно было просто забиться в угол, от греха подальше, чаще мне удавалось. Пока он ужинал, я мог сидеть в комнате, в темном углу за стенкой, а когда он шел в комнату, я шел на кухню, типа, делать уроки. Почему-то вертелась в голове песня про боксера «Наутилуса», ну, знаете, – «Когда я кусался, или портил игрушки, когда выходил один за порог…»63 У мамы на кассете была, мне она больше всех у «Нау» нравилась. Я тоже падал на колени и молился кому-то, кто мог прекратить бесконечную пытку взросления… И еще любил включать настольную лампу и пальцами играть в театр теней – там я тоже представлял, как дерусь с боксером… Вот так -
Вадим переставил свечку и выставил перед ней из-под стола два указательных пальца, левый – на две фаланги, а правый – целиком. На противоположной стене появились две тени, которые детское воображение, безусловно, могло сделать двумя человечками, маленьким и большим.
Кровавая улыбка на бледном лице -
Такое забудешь нескоро,
И я понял детским сердцем. что это Бог,
И что он воплотился в боксера.
– И мы с ним дрались, с моим Боксером, – тени на стене стали по очереди бить друг друга, – и, конечно, я поначалу проигрывал. Я ведь маленький. Но я представлял, как я расту, и становлюсь с него ростом (левый палец вышел на еще одну фалангу вверх), и тогда мы уже равны, а, может быть, я даже сильнее…
Я ударил туда, где двигались губы,
И ответный удар размазал меня,
Но когда я вставал, я сжимал кулаки,
Чтобы вновь ощутить привкус собственной крови…
– Он был моим личным Воландом Де Мортом…
– Боксер?
– Да, мой Боксер…
– И это случилось? – спросила Алиса, обняв себя руками, будто ей было зябко. – Ты его победил?
– Победил… Но только после армии. Без боя. Просто я вернулся другим человеком – выше, сильнее… Посмотрел на него – и победил. И он тоже это сразу понял. Что я вырос и больше не буду прятаться. отсиживаясь в углу. Все было кончено для нас в тот момент. В тот же день я взял молоток и сбил крючок со стены, хотя фуражка на нем уже давным-давно не висела. На него теперь мама вешала свою сумочку. Но я все равно его сдолбил.
– Одного не пойму, – проговорил Капуста, – твоя мама так легко выгнала отца, но терпела этого мудака столько лет, и сейчас терпит…
– Тут все просто. Во-первых, она этого мудака любит. Во-вторых, отчим как-то особенно привлекателен для женщин, может, этим и привлекателен. Своей силой, когда и хочется, и колется. А отец – просто веселый распиздяй.
– Да что уж в нем веселого…
– Не понимаю, что тебя не устраивает? – Вадим развернулся к нему всем корпусом и ткнул в плечо. – Ведь он к вам ушел? Не от вас – к вам!
– Ему просто некуда было больше идти! – Капуста почти закричал. – Он пошел в единственную дверь, которая была для него открыта!
– И тогда, давно?
– И тогда, и потом, и всегда! Он не делал выбор, все решила ситуация, и наши матери. Если бы твоя мать его не выгнала, он бы остался с вами, это было бы проще всего.