10, я даже слышу ее идиотский проигрыш. В главных ролях – Кубарева Алена и Пряхин Николай.
– А помнишь, когда мы учились в школе, постоянно пели: «Что такое осень – это небо»11? Недавно услышал ее по радио, и знаешь… Как тебе сказать… Как будто бы окунулся в ту пору… У тебя бывает такое?
– Да, точно! Ты замечал, что у каждого времени свой запах? Ты даже передать его не можешь, но услышишь какую-нибудь песню, и сразу вспомнишь время, с которым она была связана, и первое, что придет к тебе на ум, это запах того времени, – я мечтательно облокачиваюсь на спинку дивана, – неважно, чем пахнет – морозным ли вечером, снегом ли, весенними кострами…
– А помнишь запах детсада? Его, наверное, все помнят.
– И какой же преобладающий запах в детсаде? – недоверчиво спрашиваю я, вспомнив из всего этого периода только выставленные в ряд горшки.
– Знаешь, там есть такие шкафчики, в которых можно оставить вещи и одежду… Сразу, где-то в прихожей, на каждой дверке еще обычно прилеплена либо бабочка, либо цветочек… Так вот. Пахнет этими самыми шкафчиками – краской, что ли? – ну и еще чуть-чуть подгорелой кашей и какао… Насколько я знаю, во всех садиках так пахнет.
Я уже очень напилась. Меня прет на воспоминания.
– У каждого времени свой запах. Например, история с Лаврентьевым у меня всегда ассоциируется с весной и песней Талькова, знаешь, этой – «Летний дождь, летний дождь…»
– Мы погрустим с ним вдвоем… – тихонько подпевает Кока. Мы одновременно смотрим на пустую бутылку и снова молчим.
– У тебя бывает такое чувство, что именно сейчас что-то уходит из-под ног? – шепотом спрашивает он. – Ты даже не поймешь, что это – твое прошлое, твои бывшие друзья, твоя любовь… Но ты не можешь это остановить. И становится грустно от своей немощности… Бывает?
– Наверное, – неуверенно киваю я. Кока загрустил – это тоже одна из стадий опьянения, более тяжелая. Когда я пью в одиночку, то непременно пытаюсь зареветь в такие моменты. Бывает даже, что получается.
– Как песня про Плюшевого Мишутку, который сразу терял все, что находил… Так и я…
– Значит, кто-то там любит, помнит, верит12, – говорю я и внимательно смотрю ему в глаза.
– Но ты, Аленка, не такая, – внезапно оторвавшись от своих мыслей, говорит Кока, – ты у нас как птица Феникс!
– Это еще почему?
– Птица Феникс всегда снова и снова возрождается из своего же пепла. Так и ты.
– Но ты не так уж хорошо меня знаешь, – замечаю я. Мне не очень нравится сравнение с птицей, – со школы я изменилась, и сколько лет мы не виделись…
– Я всегда это замечал. Еще тогда, давно. На тебя сколько бы злосчастий не свалилось, ты сначала вся скукоживаешься, тухнешь, как сигарета, – Кока прихохатывает, – и вроде бы уже начинаешь думать: ну вот и поломалась Аленка, а через некоторое время смотришь – а Аленка уже живехонька ходит. Ты снова и снова оживаешь, как ни в чем не бывало – вот о чем я. Птица Феникс.
– Ну, тогда Феникс – птица черная, – тихо говорю я.
Я и сама думала об этом, только сравнивала себя больше с хамелеоном, нежели с Фениксом. Очень часто по жизни мне думалось: все, больше не могу, не выдержу больше, не смогу веселиться, смеяться, и вообще жить дальше. Но вскоре, хотя ситуация внешне и не менялась, я действительно оживала. Что я умею – так это приспосабливаться к условиям. Любым. Я не из тех кораблей, что можно легко потопить. Я умею удерживаться на плаву столько, сколько надо. Вопреки самой себе.
Но иногда это и плохо. Иногда важно хотя бы единожды сломаться, чтобы умереть окончательно, но зато родиться вновь, уже не Фениксом, а, скажем, Тигром, Медведем. А я – день за днем по одному и тому же кругу. Мне не надо бороться за место под солнцем – мне прекрасно живется и в тени. И так во всем. Всегда и во всем – Феникс.
Кока вновь берет гитару и начинает петь тему под настроение. Я тихонечко подпеваю ему:
Вот и все, что было,
Не было и нету,
Все слои размокли,
Все слова истлели.
В стоптанных ботинках –
Годы и окурки.
В стираных карманах –
Паспорта и пальцы.
Все, как у людей…
Вот и все, что было,
Не было и нету,
Правильно и ясно,
Здорово и вечно,
Все, как у людей,
Все, как у людей…13
Мы оба расчувствовались. Кока подкуривает две сигареты, одну дает мне. Молчим. Напряжение висит в воздухе. Водка кончилась, и сейчас в наших глупых инфантильных головах решается главный вопрос – идти ли за добавкой или нет. Пока я думаю об этом, Кока спрашивает:
– Может, сходить за пивом?
Я вроде как неуверенно пожимаю плечами.
– Да! – сам себе отвечает Кока. – Пойду я. Дай полтинник.
Я будто бы нехотя лезу за деньгами.
– На.
– Кубарева, алкоголик ты мой родимый, на хрена мне твоя десятка? Полтинник дай!
– Ой, – говорю я и меняю купюру. Плохо дело!
После Кока как-то моментально исчезает. Походив по комнате, я снова закуриваю. Стены яростно пляшут вокруг меня.
– Вот те на, – задумчиво говорю я сама себе, и нечаянно стряхиваю пепел себе на коленку.
– Вот те на, – повторяю я, и, вместо того, чтобы сдуть, размазываю пепел по джинсам. На них остается пятно. Я разочарованно крякаю и иду в ванную. Вся раковина там у меня почему-то завалена грязной посудой. Я поражаюсь сама себе и начинаю беспорядочно плескать воду себе на коленку, в процессе понимая, что кольцо на левой руке мне большевато и лучше его снять. Кольцо неловко спрыгивает с моего пальца и, звонко ударившись об эмаль ванны, скатывается в отверстие для слива.
Некоторое время я еще тупо смотрю на пустую ванну, а потом резко выключаю воду и заглядываю в дырочку.
– Ой-е –ей.
Я надеюсь, что кольцо еще не успело укатиться в бескрайние, как север, просторы канализации. Смутно вспоминаю, как должна быть устроена эта самая ванна со всеми ее трубами – не вспоминается. Грущу из-за Кокиного отсутствия.
«Вот в такие моменты», – печально думаю я, присев на краешек ванны в позе Аленушки из знаменитой картины Васнецова, – «и понимаешь, как же плохо, когда в доме нет нормального, толкового мужика… Нет, хотя бы просто – мужика».
– Аленка! – кричит Кока, хлопая дверью. – Ты где?
– Коленька! – зову я. – Иди скорей сюда! Тут такое несчастье, такое несчастье!..
Я сбивчиво и непонятно обрисовываю ему ситуацию.
– Короче, твое кольцо упало в эту дырку? – подытоживает он, выслушав весь мой лепет.
– Ага. Колечка, так мне его жалко…
Кока, вообразив себя чудо-сантехником, отодвигает меня в сторону, и внимательно изучает отверстие, растопырив зачем-то руки в разные стороны и бормоча, какие же бабы дуры. Я скромненько молюсь, прижавшись к стиральной машине.
– Значит, так, – важно заявляет Кока, – сегодня я ничего делать не буду. Сейчас оставим все, как есть, а завтра посмотрим.
– А водичку хорошо, что я выключила?
– Очень хорошо!
– А в раковине тоже лучше не включать водичку?
– Тоже лучше не включать.
– А на кухне?
– И на кухне, – очень неуверенно отвечает Кока, – слушай, отстань ты со своим колечком! Пошли пиво пить.
Пиво после водки – это очень и очень весело, я понимаю это с первых глотков. Мне кажется, что я куда-то еду, и, чтобы остаться все-таки на диване, приходится изо всех сил упираться ногами об пол. Кока между тем наворачивает круги по комнате, потом внезапно останавливается, хватает какую-нибудь вещь, разглядывает ее тщательнейшим образом, и снова ходит. В пятый раз ему достается оставшаяся еще от прежних жильцов детская энциклопедия пятьдесят восьмого года выпуска, с Лениным на форзаце.
– Ленин – сука! – в негодовании кричит Кока.
– Эт еще пчемму? – заплетающимся языком спрашиваю я.
– Представляешь, сколько времени уже прошло, а он до сих пор – повсюду. Книги, памятники, картины… Захватил массовое сознание, гад! Представляешь, Аленка?
Я совершенно все это себе не представляю. Перед глазами встает картина кисти неизвестного мне художника «В. И. Ленин изучает карту электрификации страны».
– Хотя, молодец! Оставил след после себя. Я бы тоже так хотел. Да, хочу быть как Ленин. Мой памятник, обложенный цветами…
Я фыркаю и неожиданно начинаю петь:
Один лишь дедушка Ленин хороший был вождь,
А все другие, остальные – такое дерьмо,
Все другие – враги, и такие мудаки,
А над родною, над отчизной бесноватый снег шел…14
– А на фуражке на моей – серп, и молот, и звезда, – не с того места начинает подпевать Кока, – как это трогательно – серп, и молот, и звезда…
Дальше все размешивается каким-то туманом. Сама по себе расстилается постель, мусор с пола разгребается по углам и выключается свет. Кока вроде бы еще гундосит в темноте: «Ты не думай, что я пьян, я просто очень устал…»15, а потом я уже ловлю себя на том, что, прислушиваясь к его мерному храпу, сижу на кровати и никак не могу лечь, так как только моя голова касается подушки, комната зачем-то начинает кружиться вокруг меня, как в детском хороводе:
Каравай, каравай,
Кого любишь, выбирай…
Но я – глыба равнодушия и никого не люблю, и от этого мне хочется умереть.
Я просыпаюсь около восьми утра. Меня тошнит и жутко болит голова. Я с кряканьем поднимаюсь, чуть не споткнувшись о Кокино нехитрое ложе (матрас, одеяло, подушка, ну и сам Кока, разумеется), и иду на кухню, где выпиваю не меньше двух стаканов воды, потом долго ищу сигареты, и, накинув куртку, выхожу на балкон.
На балконе утро. За балконом – серый осенний туман, в котором шебуршатся люди. Свысока мне различимы лишь худенькие, невеселые их фигурки. Мне кажется, что им очень страшно и одиноко там внизу, в тумане. Хочется заплакать, но, как всегда, не получается.