Ада всегда тушевалась, когда слышала такие недооткровения от малознакомых людей, и не знала, что на них отвечать, но Юле, хвала Богам, ответов не требовалось, и она весело продолжала свою трескотню, рассказывая про неудачные знакомства в интернете, тщетные попытки забеременеть от бывшего бойфренда, водителя газели, и про то, что через две недели она поедет в автобусный тур по Европе.
– Одна? Скучно же… И холодно еще.
– Я ж мир еду посмотреть, какой там скучно! Вдруг другого шанса не будет? А сейчас скидка на тур хорошая, а летом – надо ремонт в квартире сделать обязательно, не до путешествий будет, а потом – мало ли, что потом… Надо ехать, когда хочется!
– И что все заладили, про это потом, будто конец света ждут, – пробубнила Ада.
– Да кто его знает… Нормальные люди всегда переживают, это только, вон, таким селедкам все нипочем, – Юля показала на проходящую мимо них Натали и сама себе засмеялась. Кирилл был прав – несмотря на тяжелый вес, общаться с Юлей было очень легко.
Выйдя из бассейна, они пошли погреться в сауну: Юля – с торжествующей улыбкой Олимпийского чемпиона, Ада – проклиная себя за неспортивность. В сауне их сразу атаковал Олежик, пытаясь поведать странную, непонятную историю про какие-то джинсы.
С Олежиком Кирилл недолгое время работал в одной поликлинике сразу после института. Аде он всегда напоминал большого плюшевого медведя, из тех, что пятнадцатилетние мальчики дарят своим подружкам, пытаясь поразить их широтой размаха, подружки визжат от восторга и делают памятные фото, а потом не знают, куда деть столь большой и нелепый пылесборник. В юности Олежик профессионально играл в хоккей, и, даже подходя к сорокалетию и не просыхая от злоупотребления всякими напитками, сохранил широкую, брутальную фигуру, но в этом большом теле пряталась душа маленького ребенка – застенчивого, неуверенного в себе, тяжело изъясняющегося и пускающего направо и налево осторожные, заискивающие улыбки. Большого и крепкого Олежика хотелось взять на руки и укачать, спрятать от жестокого мира, и кто-то постоянно брал и качал – сначала первая жена, ошибка молодости, потом строгая Анна Васильевна, директор ресторана, которая была старше его лет на пятнадцать, теперь вот молодая и амбициозная Натали.
– Он не успокоится, пока все мороженки не попробует, – устало говорил про него Кирилл, в очередной раз забирая его пьяного с работы.
Зубным техником, со слов брата, Олежик был первоклассным, но из-за частых запоев дальше «Примадента» двигаться не мог.
– К тому же, он туповатый, ему все надо разжевывать, – добавлял Кирилл, – идеальный техник – это когда и руки золотые, и котелок варит. Вот у Олежика – только руки. А я что-то в последнее время предпочитаю работать с теми, кто с котелком…
Иногда Аде было даже страшновато, как бы брат мог охарактеризовать ее саму. У нее последнее время и котелок отказывал, и руки.
– …и я вот их беру, надеваю в примерочной, и что-то не то… И заклепки не там, и карманы… – Юля от него сразу же отмахнулась, и теперь распаренный Олежик медленно и старательно пытался донести свою беду персонально до Ады. Аде нравился Олежик, но, слушая его уже минут десять и изо всех сил стараясь уловить суть его повествования, она чувствовала только, что жар от сауны скоро начнет выходить у нее из ушей, а история с джинсами продолжала оставаться загадкой.
На ее спасенье в парилку зашла Натали, и послушав мужа секунд десять, быстро подытожила его мучения:
– Короче, его сын Сашка купил себе джинсы, и этому теперь такие же надо, да только Сашке семнадцать лет, а тебе – тридцать восемь, старый ты козел! Где Андрюша?
– С Петей… – промямлил стушевавшийся Олежик.
– Вот и иди к Пете, сидит тут, задвигает людям свою ахинею…
После того, как погрустневший Олежик вышел, Натали подсела к Аде с Юлей и спросила:
– Видели татуху его?
Юля прыснула. На мощной груди Олежика, прямо под сердцем, действительно красовалось свежая татуировка – надпись «Натали», выполненная красивыми загогулинами, с птичьим пером под ней. Ада поэтому так терпеливо и ждала окончания истории про джинсы, чтобы спросить, зачем нужно было набивать сие художество и можно ли будет его удалить.
– На день рождения мне подарил, – с невозмутимым лицом продолжала Натаха, – порадовал. Я шубу хотела, а он мне – татушечку. Ждет, наверное, что я ему тоже такой подарочек потом сделаю.
– А ты? – Аде хотелось засмеяться, но видя серьезное лицо Натали, приходилось сдерживаться, чего не делала Юля, которая раскинула руки на верхней полке и в голос хохотала.
– А я сказала, пусть это перо себе в одно место засунет, а мне шуба нужна.
– Ну, Наталка, шубы-то я у тебя что-то так и не наблюдаю, – смеялась Юля, на что та устрашающе ответила:
– Еще восьмое марта впереди…
Отчасти Юля была права, называя Натали селедкой – у той, кроме амбиций и молодости, за душой не было ничего – ни образования, ни работы, она любила шоппиться за Олежиковский счет, фотографироваться в разных позах (Кирилл иногда изображал сценку «Натаха перед камерой», делая губки бантиком и отставляя свои толстые ляжки то вправо, то влево), но она же разыскивала пьяного мужа по всему городу, запирала, чуть ли не с побоями, его дома, когда это было необходимо, и раз в год исправно возила его кодироваться. Скорее всего, они были достойными наказаниями друг для друга.
За столом уже царило типичное для второго часа умиротворение – Борис с сыном лениво поедали мандаринки, Вова-Орех рассказывал одну из миллиона своих историй про то, как они с отсутствующим здесь Арменкой Карапетяном решили покурить травы и чем все это кончилось, Петя с женой доставали из бездонных сумок домашние закуски и пытались по очереди накормить ими то старшую дочку, то младшую, а Олежик бегал за хохочущим Андрюшей, что-то бормоча себе под нос, возможно, нецензурно. В центре всего этого находился Кирилл, отбрасывая искрометные ремарки, смеясь и показывая забавные рожицы детям, и Аде в который раз уже показалось, что куда бы брат не попал, он непременно заставлял весь мир крутиться вокруг него. От этого ей всегда становилось и хорошо, и грустно одновременно, в гордость за брата подмешивалась зависть, а главное, невозможно было понять – прилагает ли действительно Кирилл для этого какие-либо усилия, либо все происходит само собой, нескончаемая ли это работа или одна голая харизма?
В больших компаниях Ада не тушевалась, ей, в общем-то, все равно было, большая или маленькая, но она точно знала, что любой ее вопрос, любое замечание непременно потонет в общем гвалте, и предпочитала молчать.
– А где Кузьмич-то? – спрашивал Кирилл, и все наперебой начинали ему отвечать:
– Да пьяный уже Кузьмич!
– У него же жена к матери на неделю в гости уехала!
– Он ссказал, что ему пппиво по воскресеньям надо с самого утра пппить, – пояснил даже молчаливый Петя, отвлекшись на секунду от дочки, – мы его хотттели ппподвезти, но он все равно отказзался.
Кузьмич, закадычный напарник Олежика по работе и всяческим приключениям, был также «героем Примадента» и, будучи здесь, несомненно, добавил бы колорита. Дерзкий и шебутной, он любил русифицировать до понятных слов разные иностранные названия, злословить, говорить на ломаном польском, когда выпьет и подкалывать всех наравне с Кириллом. Например, он мог бы рассказать про то, как в шиномонтажке ему меняли колеса «Hankook» («местные гонококки поменяли мне мои «гонококки» за косарь»), а жена хочет продать его любимого енота, он же «Nissan Note». С Кузьмичем было весело, но пил он еще чернее Олежика.
«Проклятье зубных техников», – вздыхал Кирилл.
Ада подсела к грустному Борису.
– Обдолбался уже бедный Иван Кузьмич «Овип Локосов», – сказал он ей и тоже тяжко вздохнул. Больше всего Борис Ярцев любил вздыхать и называть всех полными именами.
– Овип чего?
– Пиво «Сокол», не помните такую рекламу? – спросил четырнадцатилетний Игорь, сын Бориса.
– Вот, Ада Владимировна, молодежь в курсе теперь всех овипов, – проговорил Борис, щелкнув зачем-то Игоря по лбу, и еще раз вздохнул.
Борис был единственный в этой компании, кто не имел никакого отношения к стоматологии, кроме дружбы с Кириллом, и кого Ада знала чуть ли не с рождения. Он ходил с Астаховыми в одну школу, только на три класса старше брата, и жил в одном с ними подъезде, Ада хорошо знала его родителей, жену, детей, и даже недолго встречалась с его младшим братом Шуркой. Кирилл с Борисом были лучшими друзьями, часто называли друг друга в шутку на «вы» и любили друг друга нежнейшею любовью. Ада догадывалась, что любовь эта была основана на похожем отношении к жизни – Борис, по сути, был таким же снобом, как и брат, только один из них был грустным клоуном, а другой – веселым, и там, где Кирилл весело подкалывал, Борис с серьезнейшим лицом делал замечания, и когда Кирилл мог махнуть рукой и отшутиться от каких-нибудь действий Надюши, Борис устраивал молчаливую домашнюю тиранию, но вместе они могли часами рассуждать, какие все вокруг них дураки.
– Хуже простых дураков могут быть только дураки инициативные, – вещал Кирилл.
– А хуже дур – только ученые дуры, – поддакивал Борис.
Борис был порядочным скрягой, и, сколотив к сорока годам приличное состояние, продолжал торговаться на китайском рынке за дешевые джинсы, проводить отпуск на даче, а не на море, и постоянно вздыхать по поводу подорожания продуктовой корзины. Кирилл частенько эту черту в нем высмеивал, особенно после того, как заядлого меломана Бориса перестали обслуживать в его любимом музыкальном киоске,
(– Это там, где любой mp3 можно купить за 50 рублей? – смеялась Ада.
– Ага, он же, отовариваясь там раз в месяц, всё скидки требовал, как постоянному клиенту, – закатывался Кирилл)
но, с другой стороны, Кирилл получше других прекрасно понимал, что Борисовская жена ни дня в жизни не работала, а для обоих сыновей уже куплены квартиры, и вообще, все в этой жизни должно быть уравновешено. Когда Борис был не в настроении, а это день через два, он мог с матами выгнать всех домочадцев из гостиной, под предлогом, что «сейчас будет слушать Пауля Маккартни, а вы все меня достали», мог бесконечно конфронтироваться со старшим сыном, мог пилить жену, но когда теще срочно потребовалась дорогая операция, безропотно продал свою машину, а после отправил-таки всю свою семью, включая выздоровевшую тещу, на юг почти на целое лето, в то время как сам продолжил вкалывать. Этот пример всегда вспоминал Кирилл, когда Ада начинала жалеть Борисовскую жену – та порой казалось ей чересчур забитой и задавленной мужниным темпераментом.