— Лучше бы ты подумал, какими словами будешь завтра вразумлять русского архонта. К сожалению, слова — это единственная мера, доступная нам после новостей от твоего гонца.
2В день святыя Троицы,после утрени
рослав томился — митрополит Феопемпт искушал его терпение.
Он следовал за князем по пятам под сводами едва отстроенной, пронизанной пыльными солнечными лучами Софии, переходил из придела в придел и увещевал:
— Истинно говорю тебе, князь: один Бог на небе и один царь на земле. Зачем отвращаешь взор от Царьграда?..
Ярославу хотелось побыть одному со своими мыслями в торжественной полутьме храма, но скучный голос митрополита заставлял его суетно метаться, он убегал от него и не мог убежать.
Князь ступил на шаткие доски лестницы, ведущей на помост, где работали художники. Но Феопемпт, цепляясь за поручни, и туда устремился за ним:
— Руссы, руссы!.. Быстро вы забываете добро! Кто воздвиг вам сии храмы, кто посеял книжную премудрость?
— Долги я плачу, святой отец. Разве не ты на Руси митрополитом? Печенегов гоняю, чтобы не было помехи вашим купцам, и торгуют греки без пошлины. Чего ещё хочешь от меня?
Доски шатались и скрипели за спиною князя, митрополит задыхался от крутого подъёма.
— Хочу, чтобы не насыщались силою твоею чужие и труды твои не были для чужого дома. Зачем ищешь друзей в римском стаде поганом?.. Двор свой — в постоялый превратил. Кто у тебя не искал убежища? Сыновей на латинянках женил. Сестру Доброгневу — отдал Казимиру. Дочерей, семя своё, — рассеял по свету! Анастасия — за угром, Елизавета — за Гаральдом, королём варяжским... А для чего, — Феопемпт перевёл дух и остановился, — для чего, скажи, ныне послы короля франков едут в Киев?
Ярослав резко обернулся:
— Пронюхал уже?
— Теперь Анне, отроковице неразумной, очередь идти в жертву Ваалу?
Князь сделал несколько медленных шагов вниз, торжество на лице митрополита сменилось тоскливым предчувствием близкой грозы.
— Не дочь твоя, — продолжал он, пятясь, — а слава и золото твои нужны Генриху, опомнись, князь!.. Грех замыслил, грех!
Ярослав молчал, мускулы напряглись на его лице.
— Вот и молись за грехи наши, — произнёс он наконец. — На то ты и пастырь духовный. А в дела дома моего носа не суй!
Повернулся и зашагал вверх. Внизу скрипели доски под удаляющимися шагами митрополита. От образов на сводах пахло сырой штукатуркой. Князь, перекрестившись, доверительно произнёс:
— Прости меня, Господи.
На помосте князю низко поклонился молодой учёный монах Даниил. В руках его были кисть и краски.
— Готовься, Даниил, — сказал Ярослав. — Сторгуемся с послами — поедешь к королю франков.
Даниил ошеломлённо молчал, только глаза его на секунду вспыхнули и погасли в глубоких глазницах. Ярослав рассматривал фреску, где по обе стороны от Христа стояли люди в княжеских одеждах.
— Всеволод... Святослав... Изяслав. А это? — Он кивнул на женскую фигуру с краю, ещё не дописанную.
— Анна Ярославна... Княже! — произнёс Даниил пересохшим от волнения голосом. — Достоин ли я, низкий чернец...
— Достойных много, преданных мало. Не ради рода тебя посылаю, а ради разума твоего и учёности. Анне будешь опорой в духе и вере среди чужих людей. — Князь долго вглядывался в тонкую фигурку дочери, потом откинул голову, расстегнул ворот, словно от внезапной духоты. — Скажи, Даниил, отчего душа скорбит?
— От печали скорбит душа человека, князь.
— А чем её смирить, печаль, чем? — Ярослав сильнее рванул ворот и в томлении духа зашагал по помосту. — Самым великим постом её не смиришь. Нет... врёт святой отец! Не грех это, а вера! Ибо верю, что коли породнятся престолы, то и народы отвратятся от братоубийства. Или не так?
— Мир есть любовь, — склоня голову, ответил Даниил. — А любовь угодна Господу...
Знал учёный монах, что говорил: ему ли было не ведомо, как угодна Богу любовь ко всему на земле, Им учреждённому. Любовь к познанию, жадная, всесжигающая, превратила скромного инока Берестовской обители в человека, едва ли не самого просвещённого в Киеве, и только смирение Даниила, сравнимое с его учёностью, не позволяло гордыне овладеть его душой.
Как жажда уставших коней утоляется зерном, как жажда сожжённых полей утоляется посевом, так утолял Даниил свою жизненную жажду знанием.
Сколько помнил себя с детства, он денно и нощно постигал премудрость священных и светских книг, в изобилии собранных Ярославом в его библиотеке, — от святых житий до «Диалогов» Платона, от арабских трактатов по математике и геометрии до географии Козьмы Индикоплова и «Эстетики» Аристотеля. Знал он в совершенстве латынь и греческий, знал многие варварские языки, перенимая их от купцов со всех стран света, — и, несмотря на возраст, был отмечен князем и рачительно призван к обучению дочерей, из коих ныне одна Анна оставалась в Киеве.
Анна, непоседливый рыжий жеребёнок, девочка с ещё не заплетёнными косами... Многое знал Даниил, но не знал, что столь скоро придёт и её судьба роднить престолы. И вслед за князем томление духа вдруг овладело и Даниилом... И так тоскливо и беспросветно заскорбела его душа, что было ей только одно прибежище — молитва.
Долго и горячо молился Даниил, призывая покой вернуться в его душу. И как бы в ответ Даниилу где-то наверху глухо и согласно ударил колокол Святой Софии.
Но издалека, звонко и тревожно, ему отозвалась колокольная медь Десятинной церкви, и за ней покатился мелкий, торопливый набат от Золотых ворот...
Круглоглазая красавица Янка, горничная девушка Ярославны, вихрем скатилась с крутой лестницы, ведущей в женские покои дворца, и с разгона налетела на княжьего отрока Злата, стоявшего на часовой службе:
— Злат, ты меня вправду любишь?
— А нешто внеправду любят? — удивлённо отвечал Злат.
— Тогда пади князю в ноги, просись в землю франкскую! — молвила Янка и побежала дальше.
— Стой! — Злат ухватил её за рукав. — Зачем? На что она мне сдалась?
Янка вырвалась, взмахнув косами:
— А разгадай загадку: когда госпожу в чужую землю замуж отдают, кто с ней наперво едет? Смекай! — И Янка скрылась.
Злат озадаченно глядел ей вслед. Но теперь и до его слуха донёсся всеобщий перезвон колоколов.
— Вот так дело, — смекнул наконец Злат и затоптался на месте, не смея оставить пост.
Ярослав сам вскоре показался из дверей, усталый и озабоченный, а за ним семенил дворский Агапий и докладывал князю тонким голосом скопца:
— Благовестят со всех звонниц, как ты повелел, князь. Охотники посланы в Пущу Водицу, затравить к столу вепрей...
— Гостей поселишь в летнем тереме, да чтобы чины были соблюдены, — приказал князь. И с недоумением остановился, потому что Злат, громыхнув доспехом, бухнулся перед ним на колени и коснулся лбом земли. — Тебе чего?
— Пошли, княже, в страну франков! — без обиняков выпалил Злат. — Ярославна за мной как за каменной стеной будет! Вот крест святой!
— Уши длинные, языки болтливые. Откуда тебе сие ведомо? — строго спросил князь.
— Так ведь... — начал Злат и умолк, смущённо потупясь.
Ярослав усмехнулся:
— И об Ярославне ли печёшься, отрок?.. Ладно, пока ступай со Всеволодом, послов встречать. — Злат радостно вскочил. — Анну видел? — окликнул его князь.
— Сказывают, на пруду карасей ловила! — выкрикнул Злат, убегая.
Агапий со вздохом качал головой:
— Сколь неприличное для княжны дело...
Не гневись, господин, но, если бы ты внял в своё время нашим советам, в Царьграде при дворе Анна получила бы подлинно христианское воспитание!
Ярослав, охваченный своей минутной думой, мельком взглянул на Агапия.
— Если бы да кабы, — молвил он без зла. — Как сделано, так сделано, и ты делай, что тебе велят.
Тем временем ширился перезвон колокольный, и народ на площади всё прибывал. Бежали мальчишки и юродивые, спешили простолюдины и ремесленники, поторапливались купцы, вышагивали знатные воины и бояре.
И вот расступилась толпа у Золотых ворот, и показалось франкское посольство.
Впереди, на муле, подобающем сану прелата католической церкви, ехал епископ Роже, человек, много повидавший на своём веку и оттого уставший раз и навсегда. На окружающее он смотрел без интереса, словно пышные встречи сопутствовали ему всю жизнь. За Роже следовал Бенедиктус, знающий всё на свете, и оттого незаменимый в дальних путешествиях. Вместо меча у Бенедиктуса на поясе висела фляга, из которой он то и дело прихлёбывал. В Киеве у него тоже обнаружились знакомые: длиннобородый купец приветственно помахал из толпы шапкой:
— Бенедиктус! А ты, сказывали, в Корсуни утонул!
— Пустые карманы на дно не тянут, — засмеялся Бенедиктус.
— Эй, — снова окликнул его купец. — Почём, не знаешь, у кесаря нынче воск идёт?
— Пригласи на чарку — потолкуем, — отвечал Бенедиктус.
За Бенедиктусом ехали двое рыцарей, разных по виду. Одного звали де Шалиньяк, и его взор и осанка говорили о воинственном нраве. Он сидел в седле как статуя, гордо подбоченясь.
Другой рыцарь, несмотря на мощное вооружение, более напоминал пилигрима — так скорбен и печален был его юный лик, глядящий из-под забрала. На щите этого рыцаря была изображена дама, которую следовало считать прекрасной, и порой, обращая взор к портрету, рыцарь смахивал с него дорожную пыль.
С другой стороны живой просеки, образованной расступившейся толпой, навстречу гостям двигался князь Всеволод в сопровождении нескольких знатных отроков, среди которых был Злат. Епископа Всеволод приветствовал ласковой улыбкой и заговорил с ним по-латыни.
В толпе меж тем произошло движение, и рядом с купцом из толпы вынырнула девушка-подросток, рыжеволосая и зеленоглазая, с удочкой в одной руке и горстью орехов в другой. Глаза её живо бегали.