Тамару переполняла гордость. У нее есть дочь. И еще будут дети, обязательно. Двое, так уж точно. И что это за семья без детей? У нее детей будет много. И она обязательно купит пианино, наймет учителя, и ее дети научатся играть. А вечерами она, как папа, будет читать вслух. Да, да, Гарриет Бичер-Стоу, «Хижина дяди Тома»…
Тамара лежала и мечтала. Девчонки в палате уже вовсю обсуждали своих мужей и их матерей. Хохотали как сумасшедшие. По очереди подбегали к окнам, когда слышали свое имя.
– Вовка! Да не волнуйся ты, нормально все у меня! Молока навалом, двоих прокормить смогу.
– Валентина, халат запахни, а то простудишь молочную фабрику-то! – От окна их гоняла старенькая нянечка.
– Баба Зин, не ругайся. Муж, может, первый раз за пять лет ко мне на свидание пришел, дай хоть поговорю. А то все друзья да домино в голове. А тут гляди-ка ж, пришел, слова ласковые говорит, не матерится, не торопится. Ну прям хоть каждый день детей рожай.
– Том, – Валя обратилась к Тамаре, – а твой-то где? Что-то не видать. Что на дочь не посмотрит, боится, не разглядит со второго этажа?
– Придет еще, – Тамара улыбнулась. А пусть говорят, что хотят. Ну да, маленькая, а для нее так самая красивая. – В командировке он, в районе. Но скоро уже приедет. Вон телеграмму отбил. Просит, чтобы дочь Натальей назвала.
– А что, хорошее имя. А я пока еще не знаю. Вовка предлагает Григорием. Может, и соглашусь, – Валька сладко потянулась. – Может, у меня через этого ребенка жизнь вся переменится, ну и пусть Григорий будет. Том, тебе как?
– Хорошее имя. Мне нравится. Григорий Мелехов, помнишь, из «Тихого Дона». Герой, а не мужик!
– Точно! – Валя задумчиво ходила по палате.
Тамара пока еще лежала и удивлялась на свою соседку. Вот у девки здоровье, и родила позже нее, и парень у нее крупный, больше четырех килограммов, а вон поди ж ты. Прыгает по палате, ничем ее не остановишь.
– Валентина, ляг, тебе говорю, полы мыть не даешь, – баба Зина замахнулась на Валю шваброй. – И чего крутишься? Лежи, в себя приходи! Дома сейчас возьмет тебя твой малой в оборот. Света белого невзвидишь.
Валя фыркала, а Тамара все улыбалась своим мыслям.
– Томка, – вдруг почти крикнула со своей кровати Валентина. – А ты ж Ковалева!
– Да, ну и что?
– Что, что. Это у тебя муж Николай Ковалев, что ли?
– Ну да, а что?
– Опять «что»! Ну ты даешь! А я все думала, и какая у нашего комсомольского секретаря жена. Представляла, фифа такая, вся расфуфыренная. – Валька вскочила с кровати, поправила съехавшую повязку и пошла крутить бедрами, изображая несуществующую фифу. – А ты ж простая совсем, маленькая, щупленькая.
– Да ну тебя, Валька, что ты придумываешь?
– Ничего я не придумываю. У тебя муж кто? Первый секретарь горкома! И потом – красавец, – Валька закатила глаза.
– То есть я ему не подхожу?
– Честно, Томка, только без обид, – Валя подсела к Тамаре на кровать. – Ну никак не подходишь. Вот если бы тебе хотя бы туфли на каблучках да шубку котиковую. Может, еще и сойдешь за директорскую жену.
Тамара рассмеялась.
– Ну, во-первых, и муж у меня не директор, и шубка у меня есть, и туфли на каблуках.
– Эх, – вздохнула Валентина. – Туфли на каблучках. Во взгляде эти туфли должны быть, понимаешь, во взгляде! И шуба тоже!
– Ну это ты, Валентина, требуешь от меня невозможного, действительно, шубы во взгляде у меня нет. И что же у меня, по-твоему, в этом самом взгляде?
– А у тебя, – Валя внимательно посмотрела на улыбающуюся Тамару, – одна скромность и еще боязнь занять чужое место. Вот как будто ты сейчас подвинуться хочешь. Или тебе кажется, слишком много места ты занимаешь. И, может, здесь еще пара человек уместится.
Тамара вздохнула. А что, в сущности, Валя была права. Но вот такая она.
Сразу после свадьбы Николай с Тамарой поехали отдыхать, Николай получил в райкоме путевку на неделю в ближайший дом отдыха.
Дом отдыха «Федоровский» строился для золотодобытчиков. Старинная усадьба была восстановлена полностью и ослепляла своей роскошью. Мраморные колонны, картины в золотых багетах; такого ни Николай, ни Тамара не видели никогда.
– Нет, ты только погляди, как раньше люди жили. А теперь все нам принадлежит, – удивлялся Николай.
– Вот бы маму сюда, пусть бы посмотрела.
– А что, давай Рахиль Моисеевну отправим. А то все работает, работает, уж она-то точно заслужила. Мои этой красоты точно не поймут, а твоя мать – она человек культурный. Еще и всех художников по именам назовет, кто эти картины нарисовал! Слушай, Томка, откуда она все знает?
– Сама удивляюсь. Четыре класса образования. Но она впитывала все как губка, знаешь, мама ведь из очень интеллигентной семьи. Они и по театрам ходили, книжек читали очень много. И потом, когда маленькая была, я еще помню, мы в Канске жили, у нас в доме радио всегда играло. Мама все арии наизусть знала, и потом они с папой… – тут Тамара запнулась на полуслове. От былой радости не осталось и следа. – Ладно, пойдем селиться.
– Тамара, – Николай аккуратно взял жену за руку, – почему ты никогда не рассказываешь об отце?
– Коль, не обижайся, это для меня очень тяжелая тема, давай не будем.
– Ну давай, – пожал плечами Николай. Скрытная Тамара, если что решит, то никогда со своей дороги не свернет. Это чем же так обидел этот неизвестный ему Алексей Семашко свою семью, что они даже вспоминать про него не хотят? Ни она, ни Рахиль Моисеевна. Ее Николай тоже исподволь расспросить пытался. Результат тот же: «Не будем об этом». Ну не будем так не будем.
– Ладно, ты тут по парку погуляй, а я мигом в бухгалтерию оформляться.
Николай развернулся и легко, через две ступеньки, побежал по красивой парадной лестнице.
– Мужчина, я вам русским языком объясняю, видите, у вас в профсоюзной путевке стоит: с пятого числа. Вы зачем второго приехали? Или вы неграмотный? – за столом сидела строгая девушка, примерно ровесница Тамары и Николая.
– Чего ж неграмотный? Только отпуск у жены потом закончится. Вот и решили пораньше приехать. На месте вопрос решить.
– Вопрос решить. – Девушка то снимала, то надевала на нос круглые очки, видимо, чтоб еще лучше рассмотреть такого непонятливого молодого человека. Прыткие больно. Все им давай и сразу. – Это, товарищ, не по-советски. Что ж я, по-вашему, должна сейчас людей на улицу выгнать, чтобы вас с молодой женой заселить? У нас, между прочим, фронтовики, люди после лечения реабилитацию проходят.
– Да нет, ну зачем же выселять. Я думал, может, фонд какой есть.
– Фонд?! – Девушка в очередной раз сняла очки и с силой треснула ими об стол.
«Даже очков своих не жалко. Вот ведь мегера», – подумал Николай. И чего ей не хватает, симпатичная, платьице на ней такое веселое, цветастое, поверх – модный двубортный пиджак, губы, накрашенные яркой помадой.
Понятное дело, видимо, женихов себе приглядывает, а тут молодожены, видите ли. С чего это они вызовут у нее какое-то сострадание?
– Молодежь пошла! Наглые все, подавай им все немедленно. Обождете! Тоже мне, деятели, – девушка демонстративно закрыла папку и уставилась в окно.
– Послушайте, а почему вы себе позволяете так разговаривать, я вам ничего плохого не делал. Ну приехал на два дня раньше. Я ведь просто зашел узнать, может, можно что сделать. Нет так нет, мы пойдем сейчас в соседнюю деревню, снимем комнату на два дня. Только зачем вы меня оскорбляете? Да еще и в моем лице всю молодежь? На дворе, между прочим 53-й год. Такая симпатичная девушка, откуда столько злости?
Неожиданно девушка замолчала, посидела, задумавшись, встала из-за стола и пошла к книжным полкам.
Николаю стало нехорошо. Девушка тяжело опиралась на палку, одна нога сильно короче другой, на ноге ортопедический ботинок.
Она достала папку с полки и пошла обратно к столу. Николай проглотил подступивший комок.
– Простите меня. Только вы правы. Озлобилась. Вот ты такой молодой, симпатичный, и жену твою вон из окна вижу, гуляет, тоже хорошенькая, фигурка, ножки. У меня этого счастья никогда не будет.
– Ну почему же? – неуверенно произнес Николай.
– Почему же… А что ж ты на меня с такой жалостью смотришь? – повысила девушка голос и, вздохнув, продолжила: – Война проклятая. Мы к вам в Сибирь в эвакуацию ехали. По дороге поезд бомбить начали. Мы из вагонов повыскакивали, бежим в поле, а по нам очередями, очередями. Братишку маленького на месте убило, меня ранило. Мама бежит, нас обоих на руках тащит. Брата никак отдавать не хотела, не верила, что мертвенький. А меня – в ногу, перевязали кое-как. Говорят, если бы операцию вовремя сделали, тогда даже не хромала бы. А мама все говорила: «Главное, живая, главное, живая». И вот живая, а видишь – как. Вот увидела тебя, да с женой молодой, и сразу все у меня внутри закипело. Сам знаешь, мужиков-то мало, красивым не хватает, – девушка вытерла проступившие слезы. – Ладно, не слушай ты меня, дуру, документы давай. Да садись, в ногах правды нет. – Она начала листать свою учетную книгу. – Мы с вами поступим так, – она открыла паспорта. – Значит, Ковалев Николай, Ковалева Тамара. Да вы и поженились неделю назад – поздравляю. Вот что, ребята, вместе поселить вас не смогу. Два дня поживете отдельно. Ну а уж там поселю вас в царские хоромы, – она протянула Николаю путевку.
– Звать тебя как?
– Александра, для своих – просто Шура.
– Знаешь, Шур, хорошая ты девчонка, и меня прости, погорячился я, наговорил тут тебе. Поселимся в свой номер, приходи к нам в гости, с женой познакомлю, она у меня, знаешь, хорошая. А потом в Алымск к нам приезжай. У моего друга Абрама Петрова отец хирург, говорят, светило. Как раз что-то там по костям, – Николай стушевался. – Точно сказать не смогу. Только ты приезжай, у нас остановишься, покажем тебя Льву Исаевичу, а вдруг что-то можно исправить, чем черт не шутит.
У Шуры загорелись глаза.
– Правда? Если не шутишь, я ж приеду. Да ты не волнуйся, мне остановиться есть где. У мамы в Алымске подруга живет хорошая. Спасибо, Николай. Зайду к вам через пару дней на новоселье. А сейчас идите, размещайтесь, а то на обед опоздаете. А в четыре – турнир по волейболу. Участвуешь?