– Тебе, Свет, решать самой.
– Но он же твой брат, ты его как облупленного знаешь! Скажи, что мне делать, посоветуй. Костя летное закончил, предложение сделал. Не могу сказать, что горю по нему. Борис в сердце у меня. Но Костя надежный. А Борис?
– А Борис – нет, – честно признавалась Тамара. – Хоть он мне и брат, и я его очень люблю и счастья ему хочу. Но кривить душой не буду. Светка, – просяще посмотрела на подругу Тамара, – а может, я ошибаюсь, и он исправится. Он же тебя любит сильно, я же вижу. Но вот он такой. Но если Борька поймет, что тебя теряет, он в лепешку расшибется!
– Да, я знаю, на какое-то время. А потом все вернется на круги своя.
– Наверное, ты права, – вздыхала Тамара.
Дома она опять же честно обо всем рассказывала Борису.
– Как ты могла?! Ты испортила мне всю жизнь! От тебя же все зависело! – кричал на сестру Борис, меряя шагами комнату и держась обеими руками за голову.
– Ничего от меня не зависело! Все зависело только от тебя. Вы со Светой встречаетесь три года. И что? Она все время у окна сидит, ждет, когда ты мимо пробежишь. Может, заглянешь, а может, нет. Что я, про твои похождения, что ли, не знаю? – Тамара не могла кривить душой, не умела. – Борис, мы с тобой эту тему обсуждали, я тебе советы давала, даже уговаривала. Ты меня не послушал. Сейчас Света должна сделать выбор. Нужно всем быть честными.
– Да идите вы все со своей честностью, – Борис хлопал дверью, уходил из дома.
Света приняла решение в пользу Кости. И больше этот вопрос в семье не обсуждался. Они никогда с братом не поссорятся из-за кого-нибудь. И вообще никогда. Они два самых на земле близких человека. Так их воспитывала мама. В этом они были уверены сами.
– Томка, иди, опять твой брат помолчать пришел.
Тамара улыбалась брату, он серьезно смотрел на нее. Две минуты.
– Томунь, ну я пошел?
Тамара кивала и махала рукой.
Один раз в роддом пришли и Ковалевы. Таисия в цветастом платке, в темно-синем мужском пиджаке и в начищенных сапогах. Не отставал от нее и Сергей Алексеевич. Сапоги тоже начищены, на пиджаке орденские планки. Генка за лето вдруг так вымахал, что Тамара, не видевшая его всего-то неделю, всплеснула руками.
– Доброго здоровьичка, – задрав голову, прокричала Таисия.
– Спасибо, мама. Спасибо, что пришли.
– Девочку-то покажи? – нетерпеливо приплясывал Генка.
«Все-таки еще ребенок, – подумала про себя Тамара, – хоть и дылда вымахал».
– Не могу, она отдельно лежит, в детском отделении. Дома посмотришь, – свесив голову, отвечала Тамара. – А вы куда такие нарядные?
– Да вот, – прокашлялся Сергей, – с базару. Прогулялись немного.
– А что купили?
– Так гулять же ходили, не покупать.
– А, ну да, понятно. – Тамара всегда удивлялась этой привычке свекров просто гулять по базару нарядными. Глазеть на товары, выпить стакан вина. А потом, переодевшись в повседневное, бежать по тому же маршруту с котомкой за картошкой.
– Что, Николай Сергеевич приходил? – продолжил отец.
– Нет, позже обещал.
– Поклон ему от нас. Передай, родители проживают в полном здравии и ни в чем не нуждаются.
– Сергей Алексеевич, да что вы, живете в ста метрах, зашли бы вечерком.
– Да нет уж. Они люди большие, мешать не станем. Так уж ты им привет от нас передавай, не забудь. Пламенный коммунистический. Так и передай, от парторга автокомбината Ковалева С.А. А как там сын поживает, нам и Геннадий расскажет. А мешать мы не привычные.
Ой, ну боже мой. Неудобно все-таки. Ну уж такие люди.
По-своему Тамара их любила. И не только потому, что они родители мужа. Нет. Простые и бесхитростные, Ковалевы оба были очень прямыми и добрыми людьми. Не держали они зла за пазухой, не было у них зависти. Жили как жили.
Николай сильно обидел родителей – кошка пробежала между ними. Вот и не идут к сыну в гости. Нехорошо. Тамара переживала.
– Переживут, – в свое время отрезал муж. Как сказал, так и будет.
Где-то с полгода назад Тамара торопилась домой после учебного дня. Навстречу – Ковалевы, выходят из их подъезда, при параде и в полном составе. Впереди мать, следом Генка, завершал процессию Сергей Алексеевич. Николаю к тому времени уже дали отдельную квартиру. Квартира, конечно, сказано громко. Небольшая комната, сени, чулан. Печка на дровах. Но молодые счастливы были безмерно. Это надо ж – свое хозяйство. Купили кровать, стол. Помогли Таисия и Роня. Таисия подарила перину, Роня ложки, вилки, поварешки. А так сами старались, оба работали, да и в радость первые совместные покупки. Сегодня торшер купили, завтра книжную полку Николай прибил.
– Мама, а что ж вы от нас идете? Меня не дождались.
– Нет, нет, – замахала руками Таисия, – мы уже сегодня пойдем. Ты, Тамар, и не спрашивай, и не настаивай, – Таисия со вздохом начала поправлять платок на голове. Тамара уже выучила этот жест свекрови, что-то не так, что-то случилось.
– Стряслось что? Поругались или, может, я чем обидела? – Тамара расстроилась от души.
– Не проси, Тамара, это наши с сыном дела. Разговор с Николаем Сергеевичем у нас вышел, – поддакнул отец.
– Про что разговор-то?
– А неприятный такой разговор. Но ничего не поделаешь. Они начальники, им виднее. А мы люди темные, грамоте обученные, да, видно, не шибко. Раз собственное дитя вразумить не смогли. Мать, пошли отсель. Нам тут рады, да не очень.
– Пошли, Сергунь. Ты, Тамар, на нас-то внимания не обращай. Ты же знаешь, у Кольки нрав крутой. Ну, осадил нас малек. А и ладно.
Рядом к матери жался долговязый Генка. Тамара еще раз удивилась, как сын и мать похожи. И внешне – одно лицо. Генка такой же светловолосый, светлоглазый, с открытым добродушным лицом и доброй улыбкой. Да и внутренне Геннадий такой же мягкий, как и мать. Только еще больше в нем желания помочь, быть полезным.
Таисия тут же погладила сына по голове, хотя для этого ей пришлось поднять руку. Она сама этому слегка удивилась и опять поправила платок.
– В общем, доброго вам здравьичка.
– Коль, что случилось? Родителей твоих встретила, а ты их даже ужином не накормил, – по ходу дела Тамара открывала кастрюли, чтобы еще раз убедиться, что ничего не съедено.
– Да ну их. Совсем с ума посходили. Решили у нас тут пожить.
Тамара немного растерялась.
– Так что? Родители же, – неуверенно произнесла она.
– Ну и что, что родители, – нервничал Николай. – Видите ли, строиться они задумали. А мы с тобой квартиру получили. Для них, что ли, получали? У них вон родственников – пол-Алымска. У родителей в свое время все по очереди жили. И Аксинья, и Устинья.
– Коля, ну как же, – Тамара не знала, что и сказать.
– Что «Коля»? Генка, сказал, пусть живет. А этих чтоб даже духу не было. Ты же знаешь, какой отец шебутной, когда напьется? Вот и пусть родственников гоняет.
– Ой, как неудобно, – Тамара вздохнула.
– Все очень даже удобно. И Генке-то придется в сенях спать. А эти куда бы легли? К нам под кровать? Да не думай, Тамар.
Да, Николай точно был не в родню. Другой породы. Тамара всегда удивлялась, насколько он быстро и жестко принимает решения. Тамаре неудобно всегда. Для Николая такого слова нет. Причем на деле она убеждалась – он прав. Вот и сейчас, действительно, а где им тут всем развернуться? Притом что Тамара в положении. И отец Николая пьет, да и по здоровью сейчас как раз проверяется, и есть подозрение на туберкулез.
Только Тамара бы сказала: «Конечно, живите, о чем речь».
Николай другой. И внешне не похож на Ковалевых, а уж внутренне и подавно.
А вот с Генкой Тамаре было легко. Муж часто уезжал в командировки. Всегда одна, дров натаскай, печь растопи, воду из колодца наноси. А тут вдруг Генка оказался незаменимым помощником. Она из школы придет, а он уже все сделал. В печке огонь горит, на плитке вода кипятится.
Генка удивительно жалел молодую женщину.
– Томка, чего тетрадки таскаешь. Давай встречать тебя буду? Нельзя ж тебе – тяжелое.
– Да ладно тебе, придумал. Я ж в двух руках авоськи несу. Все нормально, – улыбалась Тамара. Но всегда задумывалась. А вот Николай никогда не предложит. Просто не видит. Думает, что и сумки не тяжелые, и вода сама откуда-то появляется.
Попросишь, никогда не откажет, все сделает. Но чтоб сам заметил, помощь предложил – никогда.
А Тамара пережила войну, когда вокруг были одни женщины. Она привыкла все делать сама. Помощи ждать неоткуда, да и незачем. Разве сама не сможешь? Сможешь. Почти пять лет в Алымске прожили без мужиков. Как-то же справились!
Мама Роня, так же, как и другие женщины, – целый день на работе. Роня работала на швейной фабрике, отшивала форму военную, вещмешки. Работали в две смены, без выходных. А если выдавался выходной, Роня бежала в городской госпиталь – стирать бинты. У раненых должно быть все самое лучшее. Тамара хорошо помнила, как уютно, как чисто было в госпитале. У женщин в кровь стерты руки от бесконечных стирок, но раненые солдаты лежали в сверкающих от белизны палатах.
Все по дому с малолетства привыкла Тамара делать сама. И машину с углем разгрузить, и воды натаскать. Готовила, правда, бабушка, мамина мама, она жила с ними с первых дней войны. А вся черная и подготовительная работа ложилась на плечи девочки. Борис? У них в семье он был единственным мужчиной. И его нужно было беречь. Это закон для всех. Не обсуждается. Это трагедия – остаться совсем без мужчин. Сколько горя Тамара видела, сколько похоронок! Просто произнести слово «папа» для нее было бы счастьем, а она не могла. Не было у нее папы. Но был брат, единственный. Он не должен ни в чем нуждаться. Ему лучший кусок, самое вкусное, самое полезное.
– Томка, да брось ты этот уголь, бежим на речку! Потом перетаскаем.
– Так растащат же! Мама с таким трудом договорилась!
– Так и похолодает потом, и купаться не сможем!
– Ну ладно, беги. Я сама потихоньку. Или вон Абрама Петрова попрошу. Отдам ему пару ведер, он поможет.