Она запрещала себе возвращаться мыслями в свое прошлое, где она была так счастлива. Что это за ночные предсказания Наталии? Неужели она никогда уже не увидит своего Алешу? Или свекровь все же ошиблась? Но она же не ошиблась в своих ближайших предсказаниях?!
Роня читала, что нужно прислушаться к себе, к своей интуиции. Но она не смела задать себе этот единственный и самый важный в жизни вопрос: что с ее мужем, как он, какое у них будущее? Такой холод и страх тотчас же сковывали грудь только при одной такой мысли, что она сразу старалась выкинуть их из головы.
Она должна жить. Ради детей. Она должна их спасти, и они вырастут хорошими людьми.
Отросли волосы. Копна коротких вьющихся волос придавала ей задора и делала ее похожей на маленького сорванца. Она, по сути, такой и была. Все бегом, все успеть.
Гармонист Кузьма пытался было приударить за руководительницей коллектива.
– Горячая ты, Ронька. А мужик твой все одно тебя не видит. И себя утешишь, и мне приятное сделаешь.
– Это кто ж тебе сказал, что я в печали? И без тебя веселого хватает.
– Дак ты потому меня не знаешь, почувствуешь, по-другому запоешь, сапогами в дверь стучаться будешь.
– Охота обувь ломать! Кузь, ты только не обижайся. Сама вижу, ты мужик хоть куда, практически от счастья своего отказываюсь. Но сейчас другие у меня планы на эту жизнь.
– А могут ли у девушки планы измениться, позвольте узнать? – подмигнул Кузьма.
– Кузьма, как только девушка созреет, обещаю, узнаешь про это первым. А сейчас давай-ка еще раз арию из «Марицы» пройдем.
Роня никогда и ни с кем не ссорилась. На нее невозможно было обижаться. Редкостное качество сохранялось в этой маленькой женщине: постоянное желание помочь, сделать другому что-нибудь хорошее. И пытаться видеть в человеке только положительное.
Но Роня замечала и отношение к себе деревенских. Ее и вправду любили и уважали, и женщины за советами забегали, как кофту покроить, как детей воспитать.
Ну, значит, будем здесь жить. Если Алешу и отпустят, то в деревне хорошо. А если уж не суждено свидеться, значит, это мой долг – родителям его помогать.
Роня приехала с ребятами поздно. Ездили давать подшефный концерт в Усолье. Как всегда, выступление прошло с шумным успехом. Тамара замечательно танцевала цыганский танец, Бориска читал стихи. И новое Ронино детище – хор – тоже пользовалось успехом. Репертуар еще был небольшой. Две русские народные песни, один марш и «Колыбельная» Моцарта.
Роня разложила мелодии на два голоса. Ребята справлялись.
Всю обратную дорогу обсуждали недочеты, над чем еще нужно работать.
В дом забежали уставшие, проголодавшиеся, но довольные собой.
В горнице за столом Павел разговаривал с сыновьями. Судя по лицам, разговор был не из приятных.
– Здорово, братья, что невеселые? Вроде со снохами утром видалась, все в порядке было.
Иван встал навстречу Роне.
– А ты прямо все чувствуешь с порога, что да как! – сказал как будто бы с юмором, но Роня сразу почувствовала, что-то не так. Сердце ухнуло в пятки. Что опять?
– Да ты не пугайся сразу, ты присядь, – Иван пододвинул девушке стул. – Просто поговорим.
Тамара и Борис сразу почувствовали напряжение и тихо прошли в свой уголок.
– Иван, – тихо начал Павел, – может, потом. Устали они.
– Батя, мы разберемся, ты не волнуйся.
Роня переводила взгляд с Ивана на Федора. Оглядывалась на Павла.
«Что? Что еще?» – говорил ее взгляд.
Иван ее взгляд выдерживал, Федор больше смотрел на брата, а Павел все больше отводил глаза в сторону.
– Вот что, Роня, скажу тебе без всяких предисловий. Ты только правильно пойми, у нас дети, и у меня, и Федора, – Иван прокашлялся. – Федька, что ты молчишь! Это ж ты мне тот указ принес! – Иван вдруг что есть силы стукнул ладонью об стол. Нервы не выдержали, голос сорвался на крик.
Роня все еще не понимала, но уже догадывалась, о чем речь. Федор все так же не смотрел на невестку, ерошил двумя руками волосы, в глазах у Павла блеснули слезы.
– Какой документ? – Роня смотрела прямо на Ивана.
– Ронь, да ты пойми, мы тебя очень любим, и Томочку, и Бориску. Ты думаешь, мы не понимаем, сколько ты тут делаешь. Пашешь почище наших деревенских.
– Какой документ? – чуть громче спросила Роня.
Федор, не поднимая головы, вытащил из-за пазухи сложенные вчетверо бумаги.
Роня начала читать. Буквы прыгали перед глазами, не связывались в слова.
«Оперативный приказ народного комиссара
Внутренних дел Союза ССР
15 августа 1937 г., г. Москва
№ 00486
С получением настоящего приказа приступите к репрессированию жен изменников родины, членов правотроцкистских шпионско-диверсионных организаций, осужденных военной коллегией и военными трибуналами по первой и второй категории, начиная с 1 августа 1936 г.».
– Все понятно. Можете оставить? Я потом подробно прочту.
Буквы скакали у нее перед глазами, сосредоточиться не было сил. Поняла только одно: ее могут посадить. И ее, и детей. Нет, не сейчас, не сегодня. Но каждую минуту. Покоя нет и не будет. И не важно, что на дворе 40-й год.
– Роня, уезжай, прошу тебя. Документ пришел вчера по почте. Вот зачем его прислали? А? Скажи? А может, они чего узнали? – Руки у Ивана тряслись, голос дрожал.
– Антихристы, – со своей кровати запричитала Наталья. – Как же вы можете? Павел, чего молчишь?
– Мать! – Иван вскочил со стула. – Думаешь, у меня сердце не болит?! Только у меня вон семеро в избе сидят, да у Федьки четверо. И о вас забота. Хочу, чтоб в своих постелях померли.
– Об нас-то не думай, – через силу произнес Павел, – нам уж все равно, где помирать.
К Роне подбежала Тамара. Она обняла мать за шею и в упор посмотрела на Ивана.
– Дядя Ваня, вы нас выгоняете?
– Томочка, – заволновалась Роня, – зачем ты?
Тамара дернула плечом.
– Только куда нам идти? Нас же отовсюду выгонят. Мама же так старалась, как же вы можете. Дядя Федя, дедушка! Как же вы можете!
На своей кровати всхлипывала Наталья, утирал рукавом лицо дед Павел.
– Ничего, ничего, – все повторяла Роня. – Вы только не волнуйтесь. И ты, Томочка, зачем же ты так? Нам дядя Ваня и дядя Федя только все хорошее делали. Я Фриде напишу, в Алымск. Я все объясню. Она поймет, она нас приютит. Наверное.
– Мамочка, а если нет?
– А вот если нет, тогда и думать будем, – Роня прижала к себе Тамару. – И все, давайте не будем больше про это говорить. Дети, ложитесь спать, а я в хлев, посмотреть, – Роня выбежала из избы.
Где взять силы, как выдержать?
Тамара никак не могла заснуть. Она ненавидела своих дядьев. «Предатели, предатели», – сквозь слезы повторяла она.
Утром, как рассвело, Роня прочитала документ подробно. Нет, братьев винить нельзя. Она перечитывала и перечитывала пункты и статьи.
– Намеченные к репрессированию арестовываются. Арест оформляется ордером.
– Аресту подлежат жены, состоявшие в юридическом или фактическом браке с осужденным в момент его ареста».
Все правильно, что она жена осужденного, пока никто не знает, но это только пока.
«– Аресту не подлежат беременные; жены осужденных, имеющие грудных детей, тяжело или заразно больные; имеющие больных детей, нуждающихся в уходе; имеющие преклонный возраст».
Слава богу, они здоровы. Оказывается, это может быть недостатком.
Фразы прыгали перед глазами, она никак не могла принять терминологию и согласиться с тем, что этот страшный документ может иметь непосредственное отношение к ней и ее детям.
«– После производства ареста и обыска арестованные жены осужденных конвоируются в тюрьму. Одновременно, порядком, указанным ниже, вывозятся и дети.
– Жены осужденных изменников родины подлежат заключению в лагеря на сроки, в зависимости от степени социальной опасности, не менее как 5–8 лет.
– Особое совещание рассматривает дела на жен осужденных изменников родины и тех их детей старше 15-летнего возраста, которые являются социально опасными и способными к совершению антисоветских действий.
– Социально опасные дети осужденных, в зависимости от их возраста, степени опасности и возможностей исправления, подлежат заключению в лагеря или исправительно-трудовые колонии НКВД, или водворению в детские дома особого режима Наркомпросов республик».
Роня старалась успокоиться и взять себя в руки. Что толку биться в истерике и жалеть себя? Все в ее жизни теперь возможно, нужно не бояться, нужно вникать и искать выход, и она читала еще внимательнее, практически заучивала наизусть.
– детей в возрасте от 1–1 1/2 лет до 3 полных лет – в детских домах и яслях Наркомздравов республик в пунктах жительства осужденных;
– детей в возрасте от 3 полных лет и до 15 лет – в детских домах Наркомпросов других республик, краев и областей (согласно установленной дислокации) и вне Москвы, Ленинграда, Киева, Тбилиси, Минска, приморских и пограничных городов».
Значит, попадут в детские дома.
«Дети в возрасте от 3-х до 15 лет принимаются на государственное обеспечение. В том случае, если оставшихся сирот пожелают взять другие родственники (не репрессируемые) на свое полное иждивение, – этому не препятствовать».
Только где взять этих самых родственников, которые не испугаются? Кто возьмет на себя ответственность?
Фрида с Соломоном приехали ровно через неделю. Сестры обнялись.
– Собирайся, Роня. Жить будешь у нас. Уж чем богаты. Я ничего не боюсь. Сама знаешь, Соломона тоже посадить пытались. А что с него взять, он же ничего не понимает. Помаялись с ним, помаялись да и отпустили.
Соломон с улыбкой стоял рядом с женой.