Город сплотился. Все жили одной бедой, работали на победу. Чужая беда стала как своя, или даже больше, чем своя…
– Ронька, слыхала, новенькие приехали в эвакуацию. Под бомбежку по дороге попали. Трое ребятишек, совсем одежды никакой, чем выручишь?
– Сейчас соображу что-нибудь. К Соколовым стучалась?
– Только от них, вон ботинки дали, худые, правда, да на первое время сойдет.
Тамара просыпалась среди ночи и видела мать, непрерывно строчащую на машинке.
– Мам, ты чего?
– Спи, Томочка. Слышала же про новеньких? Вот на фабрике лоскуты дали, сострачиваю, потом из полотна хоть трусы пошью.
– Угу, – спросонья отвечала Тамара и засыпала. А наутро находила стопку детских трусишек с запиской, куда отнести: «Люблю, мама». Рони дома уже не было, смена начиналась рано.
– Опять всю ночь не спала, – ворчала бабушка. Она уже как полгода жила с ними. Очень старенькая, с трудом передвигаясь по комнате, она стала Роне и детям первой помощницей. Все придумывала, чем накормить ребят. То из мороженой картошки оладьи сделает, то похлебку из гречневой муки. Все равно есть хотелось всегда.
На уроках писали на книжках, между строчек. Вырывали друг другу листы, у кого дома в библиотеке книжка толще была. Зимой сидели в классах в теплых платках, намотанных на кофты крест-накрест, в валенках. Это в госпитале тепло, а в школе по коридорам ветер гуляет. Дрова экономили.
– Саша, ты что это хлебом кидаешься?
– Что вы, Марья Андреевна? Это не мой.
– Что значит – не твой, из твоей котомки выпал, или хочешь сказать, что я обманываю? Давай отойди в сторону и съешь прямо при мне.
Директор видел, как молодая учительница сунула в сумку Саше Медведеву кусок хлеба. Покачал головой. Да, непедагогично. Но мальчик прямо падает от голода. Ну что поделаешь, если на всех не хватает. У кого-то мама работает, значит, семья рабочую карточку получает, а Саша с бабушкой живет. Смотреть – одни страдания. Как тут поможешь!
– Миленькая, Марья Андреевна, на себя посмотри, в чем жизнь только держится. Сашу жалко, понимаю, и помочь нам ему не с чего. Но это же твой паек! Сама скоро в обморок на уроке упадешь. Где я новую учительницу найду? Другие ребятишки тоже не виноваты. Школа – это их жизнь. Мы права не имеем их без знаний оставлять, слышишь?
Директор выговаривал девушке. А сам так же потихоньку совал куски то Кате Прохоровой, то Никите Богданову. Уж сами как-нибудь. Дети-то за что страдают?
Первой похоронка пришла Августе. Ее жениха Федора убили в первые дни войны.
– Слышала, Августа-то? Ой, мамочки, горе-то, горе!
– Девчонки, становитесь, за нее сегодня отработаем, куда ей в таком состоянии работать.
Августа пришла, опоздав на полчаса, белая как мел.
Девчонки подходили по очереди, просто обнимали, без слов. И шли дальше работать. Больше было в этих объятиях страха. Кто следующий? Кто встал уже на очереди за таким вот страшным письмом? И, может, весточка уже где-то в дороге.
Августа как автомат: работала, не плакала, как заморозилась.
– Девонька, поплачь, нельзя так, себя всю иссушишь. Молодая ты еще. Вся жизнь у тебя впереди, – Авдотьична шептала на ухо, как самая старшая, самая мудрая.
А только сама плакать тоже не смогла, когда в один день сразу две похоронки получила, на обоих сыновей. Просто слегла и неделю пролежала. А потом пришла на фабрику сгорбленной, седой старухой.
Они теперь шили шинели. Фабрика удивительно быстро перешла на военный режим. И не только фабрика, где работала Роня, так обстояли дела по всей стране. Промышленность переключалась на войну. Быстро, точно, безо всяких потерь.
Роня еще помнила тот первый разговор про лекала, про не всегда правильные стандарты и расход тканей.
Новые лекала и новые ткани пришли уже через три месяца. Это значит, что экспериментальные цеха в Москве и Ленинграде работали без выходных, без отдыха. И ткани были получены своевременно.
Швейная фабрика в Алымске, в свою очередь, перестроилась и переучилась быстро. И пошли посылки на фронт с новенькими шинелями. И в каждую посылку вкладывали что-то от себя – вязали носки, рукавицы, несли из дома нижнее белье. Кто что мог, ничего не жалели. Лишь бы нашим солдатикам теплее было, лишь бы не так тяжко.
Откликались на любую акцию, снимали с пальцев обручальные кольца, вынимали из ушей серьги.
– Мамочка, ты не очень расстроишься, если я распорю твою шубу? – Роня просительно смотрела на мать. Бориска с Тамарой с интересом ждали, что ответит бабушка.
Шуба – это была бабушкина гордость. Темно-синяя, панбархатная, подбитая рыжей лисой, с мелкими беличьими хвостиками по краям. Шуба хранилась в привезенном бабушкой сундуке. Ключик бабушка носила при себе и никому не давала.
– Бабусь, давай на красоту посмотрим.
– Отчего ж, любуйтесь, – Нэха и сама любила рассматривать свои сокровища. Условие было одно – весь просмотр в ее присутствии.
Дети страшно любили бабушкины богатства.
Без бабушкиного ведома смотреть содержимое сундука было куда интереснее. Можно было замотаться в красное платье и представить себя той самой испанкой, изображенной на плюшевом ковре.
Обычно Тамара подговаривала Бориску:
– Борь, давай сундук откроем.
– Да уж глядели сто раз. Ничего там нету. Никакого клада.
Клад, не клад. А шуба, а скатерть красная?!
– Уголь за меня перетаскаешь, попрошу.
– Давай, – соглашалась Тамара. И Бориска договаривался с бабушкой. Та своему любимцу отказать не могла ни в чем. И Тамара долго разглядывала скатерть, куталась в шубу.
– Ну все, полно вам, – быстро прекращала просмотр Нэха, захлопывала сундук, запирала его и прятала ключ.
– Ронечка, почто тебе сдалась наша шуба?
– Мам, ну ты видишь, какие холода. Ребятишки соседские совсем замерзли, ходят в кофтах, а под кофтами бумагой замотаны.
У Нэхи мелко затряслись руки, она даже не сразу нашлась что возразить.
– Роня, это ж наша шуба! В ней ходила моя мама, Роня. Возможно ли?!
– Возможно, мама, возможно. Война.
Нэха сундук не открыла, и Роня ушла на работу. А придя домой, увидела распоротую шубу, аккуратно разложенную отдельными деталями на столе. Нэха сидела, отвернувшись к окну, скорбно поджав губы.
Глава 11Женщины
Тамара, глядя на своих интернатских подопечных, часто вспоминала свое детство, концерты в Бражном, военные годы. Такие же маленькие, незащищенные, обиженные судьбой и людьми. Причем родными людьми.
Похоронку на Гришу получили через неделю после победы, он погиб 9 мая, в Берлине, подорвавшись на мине. Удар, страшнее придумать было нельзя. Семья уже приняла победу. Дожили! Все вместе! И Гриша с нами. И вдруг…
Фрида не смогла оправиться после смерти сына.
Это только в еврейских семьях матери сыновей любят больше или они вообще сыновей любят больше? Сложный вопрос. Только Тамара видела безграничную любовь в ее семье к Борису. Она никогда не ревновала. Она знала, что так правильно, принимала такое отношение к брату как данность, а как иначе. Он мальчик, будущий мужчина. Она и сама очень любила брата.
То же самое она видела и в семье Куртов. Фрида прямо расцветала, когда ее обнимал сын. Если к ней льнул Соломон, то только подергивала плечом, мол, отстань. Почему? Почему так? Тамару всегда коробила эта несправедливость по отношению к тихому и безответному Соломону. Фрида не чувствовала его любви, принимала ее как должное.
В то время маленькая Тамара часто думала: вот умрет дядя Соломон, что Фрида будет делать? Тогда уж она точно все поймет. «Соломон – туда, Соломон – сюда! Какой от тебя прок? Когда соображать начнешь?!» – а Соломон все только тихо улыбался и старался услужить своей Фрейдочке.
Так не случилось. Фрида умерла первой. После смерти Гриши она замкнулась, разговаривала мало, даже почти не ворчала. Ей как-то разом все стало безразлично. Так же тихо и ушла из жизни. Не замечая ни любви Соломона, ни взрослой дочери со своими проблемами.
Соломон, как ни странно, убивался не так уж и долго и достаточно быстро женился на вокзальной кондукторше, бойкой девице Нелли. Окружающие верили и не верили своим глазам, а только внешне Нелли удивительно походила на Фриду. Раньше этого сходства никто не замечал, а при переезде Нелли в дом Куртов сходство стало разительным. С виду командирша, Нелли в душе была мягкой и нежной. Старалась угодить и мужу, и его дочери. А вот Соломон начал брюзжать по поводу и без повода, ругался с женой без устали, искал кепку и плакал, когда Галка укладывала его спать.
– Мой цветочек…
Тамара прислушивалась к своему будущему сыну, клала руку на живот и все думала, а как она будет относиться к мальчику. Неужели он тоже вот так станет для нее первым, сумеет вытеснить и Наташу, и маму, и Колю? Да нет, это невозможно. Она очень любит свою семью. Кого больше, разве можно сказать? У каждого свое место в сердце. И брату там место есть навсегда. Просто сердце станет еще больше, может, даже вдвое, чтобы там было место для ее сына – Павлика. Много места. Очень много места.
Таисия, как всегда, приехала неожиданно.
– Мам, опять не предупредили! На дворе мороз, как же вы добрались?!
– Енто у нас мороз. Тоже мороз нашла! Тубаретку-то че у дверей не поставите? Как сапоги стоя сымать?
Тамара быстро принесла с кухни табуретку.
– Садитесь, мам, ваша правда, мне и самой уж стоя неспродручно.
Таисия села и откинулась на стенку.
– Вы про меня не думайте. Чай, не маленькая, потома за год-то уж сколько раз туда-сюда налеталась. Нет, Тамар, я самолеты полюбила. Прям не понимаю, чавой-то люди шарахаются. – Таисия сняла с головы теплый серый платок и осталась в легкой белой косынке. – И еда тама вкусная, и девушки снуют мимо: «Чего желаете, чего принесть?» Уважение, одним словом.
Тамара забрала у свекрови платок из козьего пуха и принесла тапочки.