– Ничего, сын, ты у нас математиком будешь, крупным ученым, – мечтал Алексей.
– Алеш, неужели и на пианино сможешь научиться? – Роня хоть и верила в безграничные возможности мужа, но всему же есть предел. Здесь и клавиш сколько, и педали.
– Попробую, наверное, не так сложно.
И вскоре зазвучал новый инструмент в руках Алексея Семашко. Не всегда ровно и профессионально. Но зато весело и от души. Мог подхватить любую песню, подыграть танцующим. Потихоньку вырисовывались и мелодии фокстрота и вальса.
Поэтому вскоре вся редакторская шумная компания стала собираться на вечеринки у Семашко.
Роня была известной кулинаркой. Выдумывала необыкновенные блюда, накрывала красивый стол. Умела украсить его и цветами, и какими-нибудь затейливыми салфеточками. И всегда открыты двери для друзей.
Жены работников редакции удивлялись расторопности Рони. Идея провести вместе вечер могла родиться спонтанно уже под конец рабочего дня. Мужчины забегали за женами домой:
– Собирайся, к Семашко идем. Не доделали работу, заодно поговорим, а потом и потанцуем.
Понятное дело, что Роня точно такое же заявление получала вместе со всеми.
Она работала в той же редакции наборщицей. Освобождалась раньше, чем Алексей. Но нагрузка на нее ложилась – будь здоров. И дом, и семья, и двое ребятишек, и работа.
Придя в гости, друзья заставали Роню красиво одетой, в вышитом фартуке. Большой стол выдвинут на середину зала, уже накрыт праздничной скатертью, а Роня замешивала тесто.
– Девочки, Алеша опять не предупредил. Но есть рыба, сейчас на скорую руку пирог сделаю. Лид, стругай лук. Мигом все сотворим.
Мужья обсуждали недоделанные дела, жены готовились к застолью, и через час уже говорили тосты в честь хозяев дома. А потом песни и обязательно танцы под патефон. Как же без них! И танцорами главными считались Роня и Алексей. Как он умел вести в танго! Все женщины мечтали танцевать с ним. Всем известно, все зависит от партнера, как он поведет, такой и танец выйдет. Но танго Алексей танцевал только с женой. Это был их коронный номер.
Из детской, насупившись, смотрел Борис. Он страсть как не любит, когда мама танцевала. Она должна быть только его. А здесь она явно принадлежала другому мужчине. А хотя бы и папе. И Борька начинал громко плакать. Отец строго смотрел на сына, не останавливая танца. Бориска рыдать прекращал, но продолжал всхлипывать. Никакие уговоры не помогали, так повторялось каждый раз, как только мама выходила танцевать.
– Красивые имена дал детям, Алексей!
– Да, царские! Царь Борис, царица Тамара.
– Не по-советски как-то. Где у нас здесь цари?
– Так это ж наша история! Что ж, и от нее открещиваться начнем? Это не дело. Никогда ничего путного не произойдет в обществе, которое забыло свои корни.
– Алексей, а как же политика партии? Вымарываем пережитки, – в спор включились многие.
– Согласен, пережитки нужно вымарывать, и в нашем светлом будущем им не место. Но эти персонажи из жизни не выкинешь. И потом, они были сильными личностями, они могли менять ход истории.
– Э как! Какую судьбу ты своим детям готовишь!
– Такую – не такую, а серостью они не будут никогда! Хочу, чтобы мои дети стали хозяевами своих судеб. Не зависели ни от обстоятельств, ни от окружения.
Много времени спустя Роня все анализировала, все пыталась понять. Может, эти слова послужили причиной той самой их семейной трагедии? Или все-таки есть та самая судьба, от которой не уйти? И как ты кого ни называй, что ни делай, закончится, как предначертано. Вот только кем? Кто наши судьбы пишет? Кому дано, кому подвластно?
А может, виной всему черное платье. Зачем надела его на Новый год. А потом еще и на Первомай. Хотела же пошить голубое. Времени не хватило. Отдала подруге, а с платьем отдала и свое счастье…
– Ронь, чем занимаешься? Помощь твоя нужна. В магазин при редакции платья завезли. Пошли поглядим. Я себе к Первомаю присмотрела. Но сомневаюсь, что-то не того. Может, с брошкой лучше? Ты у нас самая модная. – Лида Рыбалко стояла в дверях, вся запыхавшаяся. Берет в руках, пальто расстегнуто.
– Лидуш, ну ты даешь! Бежала, что ли, всю дорогу?
– А ты думаешь, на полчаса отложила. Ты же знаешь, какие продавщицы там вредные. Ужас. Прям от груди отрывают. Еще и на часы демонстративно посмотрела. И мне пальцем показала. Ну, я ноги в руки – и к тебе прямиком. Хорошо, обеденный перерыв. Накормила своих?
– Да. Вон, борщ пока горячий, съешь хоть ложку, небось сама-то пообедать не успела.
– И то правда, – Лида прямо из кастрюли зачерпнула пару ложек.
– А я сейчас шов закреплю, – Роня сделала еще несколько спорых движений, остановила ход швейной машинки, привычно зубами оборвала нитку и быстрыми шагами направилась к вешалке.
– Что мастеришь?
– Платье для Томочки к празднику. Посмотрела, есть два остатка. На хорошую вещь не хватит. А так кокетка и рукавчик-фонарик в цветочек выйдут, а само платьице однотонное, сиреневое. Вот маракую, получится, нет. – Роня натянула котиковую шубку, сунула ноги в высокие белые боты. – Побежали!
– Подожди, на голову что-нибудь накинь, там ветрище – страсть. Весной пока только пахнет, а так-то лютый мороз.
Роня подхватила маленькую шапочку-боярку, и подруги понеслись в магазин при редакции.
– Ну как, ничего? – Лида крутилась в коричневом платье перед подругой.
– Лид, вот в том-то и дело, что ничего. И все. А у нас – Первомай! Это ж какой праздник. А ты чего удумала? Платье грязно-коричневого цвета, да еще под горлышко. Ты, видно, Лидуш, отличницей была. Вот до сих пор от школьной формы отойти не можешь.
– Ронька, зануда ты. Говорю ж тебе, брошь приспособлю или воротничок.
– И я тебе, Лид, говорю, сюда приспособить можно только черный фартук с крылышками.
Мимо прохаживалась недовольная продавщица.
– Женщины, вы товар отвешенный берете или нет?
– Нет!
– Да! – одновременно ответили подруги.
– Да подождите вы минуточку, видите – не решили, сейчас определимся, – Роня добродушно посмотрела на продавщицу.
Та фыркнула и пошла в другой конец зала. «Сами не знают, чего им надо. Одну модель и привезли всего. Радоваться надо, что вовремя успели. Форма, фартук. Тоже мне, принцессы».
– Вот видишь, – прошептала Лида, – всего одна модель.
– Лидка, ты своей головой подумай! – Роня в сердцах уже не знала, как еще уговорить подругу. – Модель одна, платьев три. И продаются в магазине редакции. Хочешь, чтобы трое в одинаковых платьях за столом сидели. И ты в серединочке?
– Так брошка же… – Лида растерянно смотрела на подругу.
– Да хоть корона на голове! – Роня потянула Лиду обратно переодеваться. – Вот что, красавица. У меня есть в заначке ярко-голубая шерсть. Цвет – как раз то, что нужно к твоим светлым волосам. Такое платьице сошью, королевой будешь. Еще вышивку можно сделать на рукавах и на кокетке.
– Я гладью вышиваю хорошо, только рисунок бы мне! – загорелась Лида.
– Это я все нарисую. Делов-то. До праздника еще целая неделя. Успеем. Да оторвись ты от этого рабочего платья. Даже брошь на него и то жалко. – Роня повернулась к продавцу: – Товарищ продавец, извините нас, мы это платье не берем.
– Берем, не берем. Как хотите, у меня его сейчас с руками оторвут.
Лида переоделась, и девушки побежали к выходу. В дверях Роня оглянулась.
– Товарищ продавец, руки берегите, – и с хохотом подруги выбежали на улицу.
Ветер и впрямь дул еще по-зимнему холодный. Но солнце светило вовсю, и ручьи кругом.
– Ронь, воздух, какой воздух. Мне кажется, так, как в Сибири, весна нигде не чувствуется. Столько радости. Жить хочется, работать хочется. Любить хочется. – Лида сорвала с головы белый берет и растрепала свои светлые курчавые волосы, постриженные в модное каре.
– Шапку надень, чтобы все это делать, голова нужна здоровая, а не сопливая, – и под ноги смотри. Боты у нас с тобой фетровые, не резиновые.
– Ронька, и то правда! Мне кажется, продавщица так на нас из-за этих бот разозлилась. Завидно ей стало.
– Скорей всего. Только ты того платья не жалей! Точно тебе говорю, оно тебе ни к чему.
– Все, все, уговорила. Вечером забегу смотреть отрез, а то уже в редакцию опаздываем. Ой, Ронь, – Лида остановилась. – А как же ты? Ты-то в чем пойдешь? И потом, материал. Ты ж его для себя берегла? – Все мысли сразу пронеслись на лице девушки. От страха, что обидела подругу, до жалости к себе. К тому, что может остаться без ярко-голубого праздничного платья.
– Ты что, глупая, даже не думай. Я в черном пойду, в котором на новогоднем празднике танцевала. Помнишь? А что поделаешь, видишь, после тифа как растолстела! Мне пока только черный цвет показан. Вот похудею, тоже что-нибудь яркое себе сварганю. А к черному я такой цветок нафантазировала. Сделаю – покажу. И платье станет как новое, никто не догадается про Новый год.
– Ой, Ронька, подружка ты моя, что бы я без тебя делала. Ты мне, знаешь, как сестра, правда, правда! И руки у тебя золотые, и голова светлая.
– Это потому, что я шапку на улице не снимаю.
Подружки рассмеялись, обнялись и побежали дальше к своему дому.
В семье Семашко очень любили вечера, когда семья собиралась вместе. Алексей приходил наконец с работы, уставший, но последнее время в очень хорошем настроении.
– Ронь, все идет по-другому. Стало больше жизни в газете, понимаешь! Не только призывы и лозунги, мы начали писать про обычных людей. Про их радости.
– Пап, про какие радости? – тут же к Алексею с разных сторон бежали Тамара с Бориской.
– Ну вот, например, про таких, как вы, ребятишек, как они в школе учатся, какие уроки им нравятся больше, какие меньше.
– А что, кому-то, пап, какие-то уроки нравятся? А еще говоришь, про правду пишете, – протянул Бориска.
– Дети, оставьте папу, пусть немного отдохнет, и давайте к столу, ужин готов.