Если встать на эту точку зрения (допустим, лишь в непритязательном виде теоретического допущения, хотя нет сомнения в том, что Дионисий Ареопагит и Шеллинг имели соответствующий эстетический опыт, приводивший их к познанию Бога как «источника всякой красоты»), то нет препятствий для того, чтобы признать прекрасными божественные образцы; неудивительно поэтому, что в «Исходе» нет никаких специфических предписаний относительно художественности и «эстетическом качестве формы скинии» (Триалог. С. 524), ибо они имплицитно содержатся в самих образцах, поскольку они причастны божественной Красоте (так сказать, по определению). Можно сомневаться в том, насколько удалось мастерам отразить красоту этих духовных образцов, но нельзя с метафизической точки зрения подвергать сомнению красоту самих божественных парадигм.
Имплицитно эта мысль содержатся в описании небесной скинии, данном в «Исходе», но есть и эксплицитные свидетельства в святоотеческой литературе — в наличие чего Вы выразили осторожное сомнение, — тем не менее они имеются. Для свт. Григория Нисского созерцание небесных парадигм относится к «высокой степени посвящения». Этим подчеркивается, что посвященный созерцает имагинативно духовные образы, отмеченные печатью красоты. Моисей на горе (символ достигнутой ступени инициации) видел «храм, украшенный (курсив мой. — В. И.) с несказанным разнообразием» — «Чтобы красота и точное устройство (курсив мой. — В. И.) всего увиденного» (имагинативно. — В. И.) «не ускользнуло бы из памяти… Моисею был дан совет не ограничиться простым описанием, а воспроизвести нематериальное творение (курсив мой. — В. И.) в материальном сооружении, используя самые яркие и великолепные материалы, какие только можно найти на земле» (там же). По-моему, точнее не выразишь мысль «об эстетическом качестве формы скинии» как в ее пардигматически имагинативном виде, так и в земном отражении. Моисей «получает повеление, взирая на неё (небесную скинию. — В. И.) как на первообраз, отобразить это нерукотворное чудо в рукотворном изделии». Само созерцание небесных парадигм, по мысли свт. Григория Нисского, очищает и возвышает человека, достигнувшего высокой ступени посвящения: «Этим и подобным вещам Моисей был научен, когда пред очами его души (курсив мой. — В. И.; чрезвычайно важная мысль святителя о созерцание органами духовного познания, раскрывшимися в результате посвящения) предстало видение (!) скинии. И затем, очистившись и возвысившись этим созерцанием, он вновь возводится к вершине нового знания». Проблема заключается в том, какими средствами и кем создаются символические отражения сверхчувственных парадигм, созерцаемые посвященным.
На примере истории ветхозаветного храма мы видим различные варианты воплощения небесного архетипа. Наибольшим великолепием отличался храм, построенный Соломоном и просуществовавший — после ряда реставраций — до 588 г. до Р. Х. Второй храм был выстроен иудеями после возвращения из вавилонского плена и по своему облику во многом уступал соломонову. Он подвергался неоднократно нападениям и разграблению. В результате Иродом Великим была предпринята грандиозная перестройка храма, длившаяся около сорока лет и окончательно законченная только в 64 г. по Р. Х. Через шесть лет храм был сожжен во время взятия Иерусалима римскими войсками.
Скиния и три храма исчезли с лица земли, но, как свидетельствует Апокалипсис, в духовном мире неповрежденно пребывает их парадигма. В своем давнишнем письме Вы справедливо сомневались, что Ваш собеседник может созерцать архетипы произведений искусства, безвозвратно исчезнувших. Это сказано хорошо и правильно, так сказать, бьет не в бровь, а в глаз. Действительно, не вижу архетипы и не дерзаю видеть. Но как быть тогда с Иоанном Богословом? Ведь, смотрите, что он пишет: «Я взглянул, и вот, отверзся храм скинии свидетельства на небе» (Ап. 15, 5). Иоанн видел небесный архетип, а не просто слышал о нем или прочитал в «Исходе». То, что речь идет о скинии, подтверждается тем, что в ней «явился ковчег завета» (Ап. 11,19). Само собой понятно, что подобный аргумент имеет силу только для верующего христианина, для атеиста он покажется чем-то диким и непредставимым в своей фантастике. Для меня же, как человека верующего, свидетельство Апокалипсиса обладает вполне реальной силой. Более того, оно способно действовать анагогически, поднимая сознание над повседневностью и тем самым на медитативном уровне приобщая духовному опыту, хранящемуся в иоанновой традиции.
В любом случае ясно: речь идет о явлении исключительном в истории человечества и, следуя свт. Григорию Нисскому, надо признать, что подобные созерцания достижимы только на самой высокой ступени посвящения, на которую возможно только взошли Моисей и Иоанн Богослов. Почему нужно, тем не менее, подвергать сомнению подлинность их духовных созерцаний? Каких надо еще свидетелей? «Если Моисея и пророков не слушают, то, если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят» (Лк. 16,31). — «Ибо, если бы вы верили Моисею, то поверили бы и Мне, потому что он писал о Мне. Если же его писаниям не верите, как поверите Моим словам» (Ин. 5, 46–47). Поэтому свидетельства «Исхода» и Апокалипсиса вполне достаточны и достоверны для того, чтобы в рамках теологической эстетики признать факт существования парадигм небесного храма до их земных воплощений и после уничтожения сакральных зданий. Вы сами в своих книгах (см. «Эстетика. Краткий курс», например) отдаете должное этому направлению (теологической эстетике) в лице Ганса Урса фон Бальтазара.
Еще раз повторю: свидетельство Священного Писания о небесной скинии — существующей до и после ее земных отражений (воплощений) — явление исключительное. Возникает вопрос: есть ли еще другие случаи, подтверждающие наличие духовных парадигм произведений сакрального искусства? В самом Св. Писании больше никаких свидетельств на этот счет не имеется.
Мы знаем, как постепенно и с какими трудностями складывались каноны (образцы) для церковного искусства в Византии. Но нельзя отрицать тот факт, что православному сознанию предносился некий — существующий в духовном мире — архетип храма, с наибольшей полнотой и очевидностью нашедший свое вербальное воплощение в Мистагогии прп. Максима Исповедника. Рассмотрение этой ноэтической модели с ее многоплановой символической структурой увело бы далеко от непосредственной цели моих рассуждений. В более простой форме символика православного храма была характеризована на закате византийской культуры Симеоном Солунским. Обобщая почти тысячелетний опыт православного храмостроительства, он подчеркивал космический аспект архитектурной символики: «Храм, как дом Божий, изображает собою весь мир». В этом он усматривает сходство с прообразом, лежащим в основе символики скинии. «Тоже изображали и разделенная натри части скиния, и Соломонов храм». Иными словами, и скиния, и православный храм имеют в основе одну и ту же парадигму: «И там (в скинии. — В. И.) были святое святых, святилище и святое людское, ибо тень прообразовала истину» (курсив мой. — В. И.). Таким образом, скиния, с точки зрения Симеона, только тене-образно отражала архетип, тогда как православный храм в своей символике являет истину во всей полноте. Не буду более углубляться в эту тему. Тексты Максима Исповедника и Симеона Солунского Вам прекрасно известны. Мне важно только отметить наличие прообразов (парадигм) до создания по этим образцам конкретных произведений искусства, которые (образцы) были созерцаемы в духовных видениях.
Приведу один пример из Киево-Печерского патерика. В сказании «О создании Печерской Церкви Святой Богородицы» повествуется о целом ряде духовных видений прообраза (парадигмы) этого храма задолго до его строительства. Примечательно, что первого видения был удостоен вовсе не посвященный или особо облагодатствованный инок, а некий Шимон, сын варяжского князя Африкана, поступивший на службу к киевскому князю Ярославу Мудрому. Судя по летописным свидетельствам, Шимон занимал видное место при княжеском дворе. Первое видение церкви Шимон имел во время «великой бури», грозившей потопить корабль, на котором сей варяг бежал от гнева своего дяди Якуна. Взмолившись о спасении, он неожиданно увидел в облаках церковь и подумал: «Что это за церковь?» — «И был к нам (варягам. — В. И.) голос свыше: „Та, которую построит преподобный Феодосий во имя Божией Матери“» — «Вот и до сих пор не знал я (Шимон. — В. И.), где построена будет церковь, показанная мне первый раз на море». Второй раз Шимон имел видение небесной церкви, будучи тяжело раненым во время битвы с половцами. «Взглянул он на небо и увидел церковь превеликую, какую он уже прежде видел на море». — «И вдруг некая сила исторгла его от мертвецов». На основании этих летописных свидетельств можно предположить, что варяг Шимон был наделен определенным ясновидением, довольно распространенным среди скандинавов, от природы наделенных имагинативным даром. Следы мифологического сознания можно обнаружить в загадочных рунических письменах и магических орнаментах. Видения посетили Шимона в экстремальных (пограничных) ситуациях (кораблекрушение и битва), что безусловно способствует ослаблению связи сознания с физическим телом и делает возможным созерцание духовных имагинаций. Такие видения совершенно не зависят от достигнутой ступени духовного и морального развития.
Пауза… довольно длительная…
…Хотел характеризовать три типа восхождения к архетипу (парадигме, образцу): варяжский (Шимон), византийский (строители Успенского храма), древнерусский (прп. Антоний Печерский) как они обрисованы в Сказании, не останавливаясь на деталях; для знакомства с ними читателю моего затянувшегося рассуждения достаточно заглянуть в Патерик (а Вам, дорогой В. В., и смотреть не надо, Вы знаете этот текст, вероятно, наизусть); главное для меня показать типы духовного созерцания прообразов (типы возрастания)… но в связи с историей Шимона еще возникает важный вопрос о «мере» (числовом каноне) в средневековой архитектуре; изгнанный дядей, Шимон прихватил с собой золотой пояс и венец с распятия, принадлежащего его отцу Африкану; будучи застигнут бурей и в предчувствии кораблекрушения, варяг был склонен считать свою гибель в морской пучине наказанием Божиим: «Я умираю теперь за этот пояс, за то, что взял его от честного Твоего и человекоподобного образа». Однако он услышал голос, повелевавший отдать «пояс» прп. Феодосию, чтобы он (пояс) послужил мерой для построения храма в Киеве: «Ты видишь её величину и высоту: она будет в двадцать раз, а в длину — в тридцать. В вышину стены и с верхом пятьдесят». Мы имеет здесь дело с сакральными числами, структурирующими архитектурный канон.