В Священном Писании находится немало примеров такого нумерологического символизма: ковчег Ноя (Быт. б, 15), скиния (Исх. 27), Соломонов храм (3 Цар. 6, 2): «Храм, который построил царь Соломон Господу, длиною был в шестьдесят локтей, шириною в двадцать и вышиною в тридцать локтей». Эти числовые пропорции не лишены символического значения. Чувствую, наконец-то появляется некое подобие твердой почвы, на которой возможен разговор о каноне.
Нет канона без числа, понимаемого в пифагорейско-орфическом смысле. Ощущаешь духовный вес этого тезиса. И в то же время нельзя не испытать некоторого священного ужаса перед этой тайной. Пифагорейский подход к числу основан на ныне утраченных мистериальных знаниях, приобретаемых на путях инициации. Сам Пифагор свидетельствовал о том, что нумерологические истины он познал, «пройдя посвящение в Либетрах Фракийских с помощью Аглаофама. Он сообщил мне (Пифагору. — В. И.) мистическое знание, что Орфей, сын Каллиопы… говорил, что вечная сущность числа является наиболее провидящим принципом всего неба, земли и находящейся между ними природы, более того, она есть корень постоянства божественных людей, богов и демонов». Приведя эту цитату, Ямвлих в своем книге «О пифагоровой жизни» добавляет: «Из этих слов ясно, что идею о том, что сущность богов определяется числом, он заимствовал у орфиков». Для меня в данном случае не важен вопрос о том, кто у кого заимствовал это учение. Важна сама мысль об определяемости числом сущности богов (ноэтических существ). Если сущность богов определяется числом, то следует думать, что и сущность парадигм (прообразов произведений сакрального искусства) также определяется числом.
Попутно замечу, что если вопрос о числах еще не обсуждался в ходе наших дружеских бесед, то проблема существования прообразов произведений искусства уже нами затрагивалась, хотя мы пока еще не пришли к результатам, удовлетворяющим всех участников Триалога. Так, вот, Аристотель приписывал Платону мнение о том, что эйдосы существуют только для природного мира и не имеются для искусства (предметов, создаваемых «искусством творения»). Асмус, комментируя Аристотеля, заметил: «На самом деле Платон не отрицал существования эйдосов для предметов, создаваемых „искусством творения“». Таким образом, можно с чистой (академической) совестью говорить о существовании эйдосов произведений искусства в той степени, в которой мы стараемся мыслить в духе платоновского идеализма.
Каково же соотношение между эйдосами Платона и числами Пифагора? Аристотель, скептически относясь к их мистическим интуициям, тем не менее, вполне ясно характеризует взаимосвязь между ними (эйдосами и числами). Согласно Аристотелю, для Платона «через причастность эйдосам существует все множество одноименных с ними вещей (с моей точки зрения, это вполне применимо к сакральным парадигмам. — В. И.)». Однако «причастность» — это лишь новое имя: «пифагорейцы утверждают, что вещи существуют через подражание числам, а Платон, изменив имя, — что через причастность». Не правда ли, гениальное наблюдение, дающее повод для дальнейших размышлений? Но Аристотель ограничился лишь ироническим замечанием: «Но что такое причастность или подражание эйдосам, исследовать они предоставили другим». Есть, однако, все основания полагать, что и Пифагор, и Платон имели опыт мистериального созерцания эйдосов. Кроме того, в «Федоне» Платон достаточно четко объяснил свое понимание причастности.
Прекрасное в нашем земном мире (в природе или в произведениях искусства) «не может быть прекрасным иначе, как через причастность прекрасному самому по себе» (100 с). В этом и заключается для меня тайна художественности, обусловленной степенью причастности Красоте. Другой вопрос: можно ли, следуя Аристотелю, отождествлять такую причастность эйдосам с подражанием числам? Причастность подразумевает энергетическую общность прообраза и образа[142], тогда как подражание означает наличие онтологической грани между ними. Но, вероятно, Аристотель в данном случае вполне прав, и пифагорейское подражание не исключало общности образа с первообразом (в данном случае с пифагорейски понимаемым числом). Более того, первоначально (так полагал Аристотель) пифагорейцы считали числа имманентными вещам и только впоследствии «стали трактоваться как сущности, принципы и причины вещей, более или менее отделенные от них» (Лосев)[143].
Имеется фрагмент пифагорейского текста, в котором догадка Аристотеля получает убедительное подтверждение: «В числе — первичная упорядочность по причастию к которой (курсив мой. — В. И.) и в исчисляемых предметах последовательно упорядочено первое, и второе, и т. д.». Соответственно, понятия причастности и подражания в платоновско-пифагорейской эстетике до известной степени синонимичны, хотя и не полностью тождественны друг другу. Возможно, связующим звеном является понятие канона. Произведение искусства имеет ритмически числовую структуру, подражательно на земном уровне воспроизводящую (имитирующую) числовую структуру архетипа, и это одновременно обусловливает энергетическую причастность образа первообразу. Тут возникает вопрос, который приводил в смущение и недоумение самого Аристотеля, обдумывающего учение Платона об идеях: что с этим учением делать? Способно ли оно вести к конкретному познанию или остается призрачной гипотезой?
Аристотель полагал — и это было его главным возражением Платону, — что «гипотеза о существовании „идей“ не прибавляет к эмпирическому знанию о вещах ничего нового, так как платоновские „идеи“ по существу простые копии, или двойники чувственных вещей» (Асмус). Если бы дело обстояло таким печальным образом, то надо было бы признать праведным бунт Делёза, поставившего под вопрос «само понятие о копии и модели»…
Некто в черном: Поимел бы ты, брат, совесть… ну, кто будет читать эдакую белиберду…
Я: Ты про Делёза?
Некто-в-черном: Делёз ни при чем… (с угрозой): Зачем отнимаешь время у В. В.?
Я: Я не хочу отнимать время у В. В., но как удержаться от раздумий о…
Некто в черном (сквозь зубы): О поясе?
Я: (с вызовом): Да, о поясе.
С «пояса» все и началось. Прервался плавный ход моих теоретических рассуждений, и вопрос о каноне получил новое измерение: так сказать, практическое. В Сказании о построении Успенской церкви, с одной стороны, говорится об имагинации, отражающей прообраз (сам архетип, разумеется, непосредственно не является, но может открывать себя для ясновидящего взора чисто имагинативно на астральном плане), которая явилась Шпиону «на небе». Тут не требуется никаких специальных архитектурно-математических знаний. Видение и есть видение. Его можно переживать непосредственно без дальнейшей рефлексии. Но вот, с другой стороны, Шимону инспиративно дается система пропорций, согласно которой нужно создать храм, по мере и числу соответствующий небесной парадигме (модели). Мера обозначена вполне конкретно. Это — «золотой пояс» распятия, увезенный (похищенный?) Шимоном, объявляется «мерой и основой» будущей церкви. Значит, видение — не просто витает в облаках как нечто туманное — но имплицитно содержит в себе числовую структуру. Мысль вполне пифагорейская. Но как она реализовывалась (и реализовывалась ли в действительности)? Признаю свою полную некомпетентность в этом специальном вопросе. Но могу предположить, что все же кое-какая литература по нему (имею в виду древнерусскую архитектуру) должна иметься.
Мне вспомнилась когда-то давно читаная книга К. Н. Афанасьева «Построение формы древнерусскими зодчими» (М., 1961); в библиотеке ее у меня нет; пришлось воспользоваться услугами Интернета; в ходе поиска наткнулся на автореферат М. Н. Городовой (знакомо Вам это имя?) «Число и мера как универсалии древнерусского искусства храмостроения» (М., 2012)… вот, сказал я себе, на ловца и зверь бежит. Работа, судя по автореферату, удивительная. Все, что мне предносилось в виде обрывочных интуиций о канонах сакральной архитектуры, представлено Городовой во всем блеске. Действительно, идеи носятся в воздухе (навеваемые из духовного мира?), и определенные души, разделенные пространством, начинают их улавливать почти одновременно. Вы завели разговор о каноне, я завелся от прочтения Вашего письма. Городова работала самостоятельно. С разных сторон идем к одной цели. Может, еще кто-то трудится в одиночестве, пишет, а мы ничего о нем не знаем. Если бы не воспоминание о книге Афанасьева, заставившего меня обратиться к поиску в Интернете, то ничего бы и не слыхал о диссертации Городовой. В каком-то смысле она (диссертация) — совершенно новое слово в искусствоведении. Городова вводит в круг научного исследования факты, ранее осторожно обходившиеся стороной. Я-то, так сказать, человек в этом отношении «отпетый» и не связанный академическими узами: пишу как ни в чем не бывало о платоновском анамнезисе, Анубисе и кентаврах, имагинациях и инспирациях, как о чем-то само собой разумеющемся, но мне не приходилось еще читать искусствоведческой работы, исходящей из признания того, что «разговор о каноне всегда будет соприкасаться с областью „невидимого“ и трансцендентного». Я вот, не без робости, завел речь о видениях Шимона и «поясе», им умыкнутом, а для Городовой — это основа сакрального канона. «В качестве новой темы в исследовании выдвигается обоснование числовой парадигмы (а я-то, бедолага, считал себя первопроходцем… — В. И.) мерных соотношений, как знаково-семантических основ традиционной системы формообразования… На примерах новгородской архитектуры выявлено использование меры „пояса Шимона“ как знаково-числовой структурной основы системы канонических пропорций… Впервые предпринят опыт разбора сакральных числовых комплексов как изначальных канонических установок, лежащих в основе формирования объемно-пространственной структуры храма».